Из двенадцати областей Поднебесной империя Тан единолично владела шестью, зажав в своих руках добрую половину обитаемого мира и простирая свое грозное величие от края до края.
Из двенадцати областей Поднебесной империя Тан единолично владела шестью, зажав в своих руках добрую половину обитаемого мира и простирая свое грозное величие от края до края.
Склонялось ли соседнее государство Ся перед ее мощью, признавая вассалитет, или же империя Чу яростно точила мечи, готовясь к открытому противостоянию, — никто не мог отрицать очевидного. В своем нынешнем величии Тан не знала равных.
Склонялось ли соседнее государство Ся перед ее мощью, признавая вассалитет, или же империя Чу яростно точила мечи, готовясь к открытому противостоянию, — никто не мог отрицать очевидного. В своем нынешнем величии Тан не знала равных.
На самом стыке границ трех держав лежала область Лошуй. Ее столица, Цинханчэн, раскинувшаяся вдоль великого канала, связывавшего все три страны, давно снискала славу истинной сокровищницы Поднебесной.
На самом стыке границ трех держав лежала область Лошуй. Ее столица, Цинханчэн, раскинувшаяся вдоль великого канала, связывавшего все три страны, давно снискала славу истинной сокровищницы Поднебесной.
Сюда рекой стекались купцы, превращая город в цветущий оазис богатства и роскоши. А где богатство, там и жажда власти. Каждое преуспевающее семейство мечтало продвинуть своих отпрысков на государственную службу через императорские экзамены. За столетия этот негласный закон воспитал в Лошуе особый, рафинированный дух книжной учености и поэзии.
Сюда рекой стекались купцы, превращая город в цветущий оазис богатства и роскоши. А где богатство, там и жажда власти. Каждое преуспевающее семейство мечтало продвинуть своих отпрысков на государственную службу через императорские экзамены. За столетия этот негласный закон воспитал в Лошуе особый, рафинированный дух книжной учености и поэзии.
Ян Лай, лениво развалившись на длинной скамье у самого края палубы, презрительно фыркнул:
Ян Лай, лениво развалившись на длинной скамье у самого края палубы, презрительно фыркнул:
— Стоит кому заговорить о Цинханчэне, как мне сразу представляются приторные, до зубной боли занудные бумагомараки да лопающиеся от жира богатеи.
— Стоит кому заговорить о Цинханчэне, как мне сразу представляются приторные, до зубной боли занудные бумагомараки да лопающиеся от жира богатеи.
Он недовольно поморщился и продолжил:
Он недовольно поморщился и продолжил:
— Да что они смыслят в настоящем слове? Местные изнеженные барчуки прикрываются ученостью только для того, чтобы тянуть из родителей деньги. На словах у них — великие поэтические собрания, а на деле — пьянки в борделях под фальшивый смех куртизанок. Да и вирши их — сплошная пошлятина!
— Да что они смыслят в настоящем слове? Местные изнеженные барчуки прикрываются ученостью только для того, чтобы тянуть из родителей деньги. На словах у них — великие поэтические собрания, а на деле — пьянки в борделях под фальшивый смех куртизанок. Да и вирши их — сплошная пошлятина!
Линь Цинь, наевшись на палубе до полусмерти, сладко дремала, положив голову на колени Чао Му. Та нежно перебирала выбившиеся пряди на висках названой сестры и, услышав ворчание Яна Лая, искоса взглянула на него:
Линь Цинь, наевшись на палубе до полусмерти, сладко дремала, положив голову на колени Чао Му. Та нежно перебирала выбившиеся пряди на висках названой сестры и, услышав ворчание Яна Лая, искоса взглянула на него:
— В Цинханчэне живут признанные мудрецы из Четырнадцати великих семейств. Говорят, они ученейшие люди своего времени. Хоть я редко спускалась с горы Цзинтин, но даже до меня долетали их славные имена. Отчего же в твоих устах они превратились в ничтожеств?
— В Цинханчэне живут признанные мудрецы из Четырнадцати великих семейств. Говорят, они ученейшие люди своего времени. Хоть я редко спускалась с горы Цзинтин, но даже до меня долетали их славные имена. Отчего же в твоих устах они превратились в ничтожеств?
Ян Лай закатил глаза:
Ян Лай закатил глаза:
— Если бы ты назвала одного-двух действительно стоящих мужей, я бы смолчал. Но Четырнадцать семейств? Шевельни своими нежными девичьими мозгами! Великая Тан вырвала область Лошуй из пасти империи Чу едва ли сотню лет назад. А мода на книжную премудрость здесь прижилась и вовсе в последние полвека. И тут вдруг — бах! — сразу четырнадцать великих родов литераторов. Да это же чистой воды бахвальство! Будь они настолько гениальны, почему в Лошуе до сих пор не открыли четвертую великую академию?
— Если бы ты назвала одного-двух действительно стоящих мужей, я бы смолчал. Но Четырнадцать семейств? Шевельни своими нежными девичьими мозгами! Великая Тан вырвала область Лошуй из пасти империи Чу едва ли сотню лет назад. А мода на книжную премудрость здесь прижилась и вовсе в последние полвека. И тут вдруг — бах! — сразу четырнадцать великих родов литераторов. Да это же чистой воды бахвальство! Будь они настолько гениальны, почему в Лошуе до сих пор не открыли четвертую великую академию?
Чао Му осеклась. Логика Яна Лая казалась обезоруживающей. Но, немного подумав, девушка нахмурилась, сообразив, в чем подвох:
Чао Му осеклась. Логика Яна Лая казалась обезоруживающей. Но, немного подумав, девушка нахмурилась, сообразив, в чем подвох:
— Ты просто передергиваешь! Три великие академии стоят над миром, их авторитет непререкаем. Но разве это значит, что любой, кто не равен им, лишен таланта и ума?
— Ты просто передергиваешь! Три великие академии стоят над миром, их авторитет непререкаем. Но разве это значит, что любой, кто не равен им, лишен таланта и ума?
Ян Лай лишь невнятно промычал что-то в ответ, всем своим видом показывая, что спорить с глупой девчонкой ниже его достоинства.
Ян Лай лишь невнятно промычал что-то в ответ, всем своим видом показывая, что спорить с глупой девчонкой ниже его достоинства.
— Госпожа Чао, — негромко раздалось рядом.
— Госпожа Чао, — негромко раздалось рядом.
К ним подошел слуга в опрятном темно-синем халате. С почтительным поклоном он улыбнулся девушке:
К ним подошел слуга в опрятном темно-синем халате. С почтительным поклоном он улыбнулся девушке:
— Молодой господин Сыту шлет вам это вино. И просит передать, что на палубе дует сильный ветер, а до Цинханчэна плыть еще добрых полдня. В каюте уже накрыт стол, не окажете ли вы ему честь разделить с ним трапезу и побеседовать?
— Молодой господин Сыту шлет вам это вино. И просит передать, что на палубе дует сильный ветер, а до Цинханчэна плыть еще добрых полдня. В каюте уже накрыт стол, не окажете ли вы ему честь разделить с ним трапезу и побеседовать?
Речной ветер, гулявший над Дунлихэ, ощутимо качал судно, однако слуга держал в руках изящный фарфоровый поднос с крошечными кубками так уверенно, что налитое в них вино даже не всколыхнулось. Сразу было видно: этот человек далеко не прост.
Речной ветер, гулявший над Дунлихэ, ощутимо качал судно, однако слуга держал в руках изящный фарфоровый поднос с крошечными кубками так уверенно, что налитое в них вино даже не всколыхнулось. Сразу было видно: этот человек далеко не прост.
Чао Му посмотрела на слугу в синем халате. Утром, когда Ян Лай притащил ее и сестру на пристань, лодочник наотрез отказывался брать на борт подозрительных незнакомцев. И лишь заступничество этого человека, сославшегося на волю своего хозяина, господина Сыту, позволило им взойти на палубу.
Чао Му посмотрела на слугу в синем халате. Утром, когда Ян Лай притащил ее и сестру на пристань, лодочник наотрез отказывался брать на борт подозрительных незнакомцев. И лишь заступничество этого человека, сославшегося на волю своего хозяина, господина Сыту, позволило им взойти на палубу.
Девушке не хотелось сближаться с незнакомцами, но, в конце концов, они были у них в долгу. Ответить резким отказом казалось верхом неблагодарности.
Девушке не хотелось сближаться с незнакомцами, но, в конце концов, они были у них в долгу. Ответить резким отказом казалось верхом неблагодарности.
Она невольно повернулась к Яну Лаю, ища подсказки. Слуга мгновенно уловил этот растерянный взгляд. Проследив за ним, он с неизменной вежливой улыбкой перевел взор на неряшливого мужчину, который бесцеремонно развалился на скамье.
Она невольно повернулась к Яну Лаю, ища подсказки. Слуга мгновенно уловил этот растерянный взгляд. Проследив за ним, он с неизменной вежливой улыбкой перевел взор на неряшливого мужчину, который бесцеремонно развалился на скамье.
— Наш молодой господин Сыту владеет весьма обширным делом, — мягко добавил слуга. — Если вам двоим нужна помощь или покровительство, вы вполне можете обсудить это за столом.
— Наш молодой господин Сыту владеет весьма обширным делом, — мягко добавил слуга. — Если вам двоим нужна помощь или покровительство, вы вполне можете обсудить это за столом.
— Еще бы! — хмыкнул Ян Лай. — Главный работорговец города Шанцю. С чего бы его делу быть маленьким?
— Еще бы! — хмыкнул Ян Лай. — Главный работорговец города Шанцю. С чего бы его делу быть маленьким?
Учтивая маска слуги мгновенно дала трещину, лицо его потемнело:
Учтивая маска слуги мгновенно дала трещину, лицо его потемнело:
— Почтенный господин, прошу вас выбирать выражения. Семья Сыту занимается обучением искусных куртизанок и благородной прислуги. Мы не имеем отношения к грязному ремеслу торговцев живым товаром.
— Почтенный господин, прошу вас выбирать выражения. Семья Сыту занимается обучением искусных куртизанок и благородной прислуги. Мы не имеем отношения к грязному ремеслу торговцев живым товаром.
— Лет десять назад те подлецы, что рыскали по Цэньшаньдэ и крали маленьких девочек, сбывали их именно в ваш Квартал Цинчуань. Будешь отрицать? — Ян Лай приподнялся, ухватившись за поручень, и насмешливо прищурился. — Что, твой господин положил глаз на мою девчонку? Раз уж он пустил нас на палубу, я тоже не останусь в долгу. Давай так: забирайте ту, что спит. Отдаю даром, без единого медного гроша!
— Лет десять назад те подлецы, что рыскали по Цэньшаньдэ и крали маленьких девочек, сбывали их именно в ваш Квартал Цинчуань. Будешь отрицать? — Ян Лай приподнялся, ухватившись за поручень, и насмешливо прищурился. — Что, твой господин положил глаз на мою девчонку? Раз уж он пустил нас на палубу, я тоже не останусь в долгу. Давай так: забирайте ту, что спит. Отдаю даром, без единого медного гроша!
Линь Цинь во сне приоткрыла рот, из которого вот-вот готова была потечь струйка слюны, и даже не подозревала, что ее только что беспардонно сбыли с рук.
Линь Цинь во сне приоткрыла рот, из которого вот-вот готова была потечь струйка слюны, и даже не подозревала, что ее только что беспардонно сбыли с рук.
Чао Му вспыхнула от возмущения:
Чао Му вспыхнула от возмущения:
— Да как ты смеешь?!
— Да как ты смеешь?!
Слуга глубоко вдохнул, силой подавляя закипающий гнев:
Слуга глубоко вдохнул, силой подавляя закипающий гнев:
— Вы сами изволили заметить — то было десять лет назад. С тех пор как бразды правления принял наш молодой господин, Квартал Цинчуань принимает лишь девиц с чистым прошлым. Искусство танца и пения — такое же ремесло, как труд плотника или каменщика, способ заработать на хлеб. Прошу вас избавиться от глупых предрассудков.
— Вы сами изволили заметить — то было десять лет назад. С тех пор как бразды правления принял наш молодой господин, Квартал Цинчуань принимает лишь девиц с чистым прошлым. Искусство танца и пения — такое же ремесло, как труд плотника или каменщика, способ заработать на хлеб. Прошу вас избавиться от глупых предрассудков.
— Ай-яй, будь твой хозяин таким же неженкой, давно бы пошел по миру, — Ян Лай разочарованно покачал головой. — Да и что плохого в продаже людей? Цэньшаньдэ — бесплодная пустыня, где птицы не вьют гнезд. Оказаться в богатом Шанцю для тамошних девок — величайшая милость судьбы. Любая работа там слаще, чем грызть сухие корни в родных краях.
— Ай-яй, будь твой хозяин таким же неженкой, давно бы пошел по миру, — Ян Лай разочарованно покачал головой. — Да и что плохого в продаже людей? Цэньшаньдэ — бесплодная пустыня, где птицы не вьют гнезд. Оказаться в богатом Шанцю для тамошних девок — величайшая милость судьбы. Любая работа там слаще, чем грызть сухие корни в родных краях.
— Ты!..
— Ты!..
Слуга окончательно потерял самообладание и открыл было рот для резкой отповеди, но из глубины каюты донесся негромкий, властный окрик:
Слуга окончательно потерял самообладание и открыл было рот для резкой отповеди, но из глубины каюты донесся негромкий, властный окрик:
— Инь У, уймись.
— Инь У, уймись.
На пороге показался молодой человек в просторном зеленом халате. Волосы его были небрежно распущены, босые ноги ступали прямо по доскам, а чистое, холеное лицо хранило выражение легкого любопытства. Одной рукой он опирался на косяк, в другой держал кувшин с вином.
На пороге показался молодой человек в просторном зеленом халате. Волосы его были небрежно распущены, босые ноги ступали прямо по доскам, а чистое, холеное лицо хранило выражение легкого любопытства. Одной рукой он опирался на косяк, в другой держал кувшин с вином.
Сыту Цюнь дружелюбно улыбнулся Яну Лаю:
Сыту Цюнь дружелюбно улыбнулся Яну Лаю:
— Любопытные суждения, почтенный господин. Так, может, все же зайдете внутрь перерезать словечко-другое?
— Любопытные суждения, почтенный господин. Так, может, все же зайдете внутрь перерезать словечко-другое?
— А почему бы и нет? Кто же отказывается от бесплатного угощения!
— А почему бы и нет? Кто же отказывается от бесплатного угощения!
Ян Лай со смешком шлепнул Чао Му по упругой ягодице:
Ян Лай со смешком шлепнул Чао Му по упругой ягодице:
— Подъем, идем набивать брюхо!
— Подъем, идем набивать брюхо!
Чао Му густо покраснела до самых кончиков ушей:
Чао Му густо покраснела до самых кончиков ушей:
— Я же просила тебя не распускать руки!
— Я же просила тебя не распускать руки!
Ян Лай послушно закивал:
Ян Лай послушно закивал:
— Ладно-ладно. В следующий раз полапаю Линь Цинь.
— Ладно-ладно. В следующий раз полапаю Линь Цинь.
— Не смей! — испуганно выкрикнула девушка, сердито зыркнув на него. — Уж лучше меня трогай!
— Не смей! — испуганно выкрикнула девушка, сердито зыркнув на него. — Уж лучше меня трогай!
— Раз уж ты сама настаиваешь, так и быть, сделаю над собой усилие, — ухмыльнулся Ян Лай и, не откладывая дело в долгий ящик, заграбастал ее попку ладонью, хорошенько сжав пару раз.
— Раз уж ты сама настаиваешь, так и быть, сделаю над собой усилие, — ухмыльнулся Ян Лай и, не откладывая дело в долгий ящик, заграбастал ее попку ладонью, хорошенько сжав пару раз.
Чао Му окончательно лишилась дара речи от такой наглости и лишь прошипела сквозь зубы:
Чао Му окончательно лишилась дара речи от такой наглости и лишь прошипела сквозь зубы:
—... Мерзавец!
—... Мерзавец!
Столь бесстыдный флирт прямо на глазах у посторонних заставил Сыту Цюня почувствовать себя неловко. Впрочем, парень, несмотря на молодость, успешно вел крупное семейное дело и не был глупцом, теряющим голову при виде красивых женщин. Хотя, положа руку на сердце, позволить этой троице подняться на борт его заставила именно редкая красота Чао Му и Линь Цинь.
Столь бесстыдный флирт прямо на глазах у посторонних заставил Сыту Цюня почувствовать себя неловко. Впрочем, парень, несмотря на молодость, успешно вел крупное семейное дело и не был глупцом, теряющим голову при виде красивых женщин. Хотя, положа руку на сердце, позволить этой троице подняться на борт его заставила именно редкая красота Чао Му и Линь Цинь.
Род Сыту владел известнейшим домом искусств в Шанцю, столице государства Ся. В былые годы добрая половина знатных семейств города отбирала себе служанок и наложниц именно у них. Товар варьировался от скромных кухарок до утонченных танцовщиц, чье мастерство стоило баснословных денег. С ранних лет вращаясь в этом деле, Сыту Цюнь обрел невероятно острый, наметанный глаз на женскую красоту. Ему хватало одного мимолетного взгляда, чтобы оценить фигуру, лицо, манеры и назвать точную цену любой красавицы.
Род Сыту владел известнейшим домом искусств в Шанцю, столице государства Ся. В былые годы добрая половина знатных семейств города отбирала себе служанок и наложниц именно у них. Товар варьировался от скромных кухарок до утонченных танцовщиц, чье мастерство стоило баснословных денег. С ранних лет вращаясь в этом деле, Сыту Цюнь обрел невероятно острый, наметанный глаз на женскую красоту. Ему хватало одного мимолетного взгляда, чтобы оценить фигуру, лицо, манеры и назвать точную цену любой красавицы.
Здесь, в этом мире, не слыхали о правах человека, а уж о равенстве полов и подавно никто не задумывался. Если женщина не становилась могущественной заклинательницей, то ее судьба всецело зависела от воли мужа или господина. Ирония судьбы заключалась в том, что именно Сыту Цюнь, оценивавший девушек исключительно в звонкой монете, прослыл в Шанцю редким благодетелем и ценителем женской души.
Здесь, в этом мире, не слыхали о правах человека, а уж о равенстве полов и подавно никто не задумывался. Если женщина не становилась могущественной заклинательницей, то ее судьба всецело зависела от воли мужа или господина. Ирония судьбы заключалась в том, что именно Сыту Цюнь, оценивавший девушек исключительно в звонкой монете, прослыл в Шанцю редким благодетелем и ценителем женской души.
Увидев через окно каюты стоявших на берегу Чао Му и Линь Цинь, вымаливающих у лодочника разрешение взойти на борт, он мгновенно понял — перед ним настоящие неограненные алмазы, за которые любой ценитель выложит целое состояние!
Увидев через окно каюты стоявших на берегу Чао Му и Линь Цинь, вымаливающих у лодочника разрешение взойти на борт, он мгновенно понял — перед ним настоящие неограненные алмазы, за которые любой ценитель выложит целое состояние!

Комментарии

Загрузка...