Цюй Ин бежал не оглядываясь. Мимо проносились знакомые с детства постройки обители, но на суровом лице юноши не дрогнул ни один мускул.
Цюй Ин бежал не оглядываясь. Мимо проносились знакомые с детства постройки обители, но на суровом лице юноши не дрогнул ни один мускул.
Нынешней ночью он должен был погибнуть — вместе с наставницей, которую почитал как родную мать. И теперь единственным, что заставляло этого «мертвеца» цепляться за жизнь, оставалась Линь Цинь.
Нынешней ночью он должен был погибнуть — вместе с наставницей, которую почитал как родную мать. И теперь единственным, что заставляло этого «мертвеца» цепляться за жизнь, оставалась Линь Цинь.
И пока Линь Цинь рядом, в этом мире не осталось ничего, ради чего стоило бы обернуться назад.
И пока Линь Цинь рядом, в этом мире не осталось ничего, ради чего стоило бы обернуться назад.
Мо Цзыи редко ошибалась в людях. Цюй Ин был еще совсем юн, но уже выказал решимость и твердость духа, превосходящие волю многих признанных гениев. Если этой ночью ему удастся уцелеть, то семена ненависти и долга, орошенные кровью, со временем взрастят воина невероятной силы, способного достичь недосягаемых для простых смертных высот.
Мо Цзыи редко ошибалась в людях. Цюй Ин был еще совсем юн, но уже выказал решимость и твердость духа, превосходящие волю многих признанных гениев. Если этой ночью ему удастся уцелеть, то семена ненависти и долга, орошенные кровью, со временем взрастят воина невероятной силы, способного достичь недосягаемых для простых смертных высот.
Разумеется, при одном условии — если он выживет.
Разумеется, при одном условии — если он выживет.
Вырвавшись через задние ворота, Цюй Ин увлек Линь Цинь в непроглядный сумрак лесных дебрей. Гора Цзинтин служила оплотом обители Цзиньхуа, однако Мо Цзыи годами оберегала здесь первозданную природу и не позволяла вырубать лес. От жилых построек к подножию вела лишь узкая, едва приметная тропинка с редкими каменными плитами вместо ступеней.
Вырвавшись через задние ворота, Цюй Ин увлек Линь Цинь в непроглядный сумрак лесных дебрей. Гора Цзинтин служила оплотом обители Цзиньхуа, однако Мо Цзыи годами оберегала здесь первозданную природу и не позволяла вырубать лес. От жилых построек к подножию вела лишь узкая, едва приметная тропинка с редкими каменными плитами вместо ступеней.
Но беглецы не решились ступить на неё. Цюй Ин не представлял, кто на них напал, и не знал, погонится ли безжалостный убийца вслед за ними. Но раз уж Мо Цзыи велела им ни в коем случае не задерживаться в Сюэчэне, значит, враги не побоятся пролить кровь даже на людных улицах города. Нужно пробиваться к Цинханчэну, как наказывала наставница, и бежать дальше на север, не смея останавливаться ни на миг.
Но беглецы не решились ступить на неё. Цюй Ин не представлял, кто на них напал, и не знал, погонится ли безжалостный убийца вслед за ними. Но раз уж Мо Цзыи велела им ни в коем случае не задерживаться в Сюэчэне, значит, враги не побоятся пролить кровь даже на людных улицах города. Нужно пробиваться к Цинханчэну, как наказывала наставница, и бежать дальше на север, не смея останавливаться ни на миг.
Цинханчэн, столица области Лошуй, слыл богатейшим торговым узлом Поднебесной. Великий канал связывал его с шестью областями, а местная знать и книжники из Четырнадцати великих семейств держали в узде всю округу. Во всем мире Двенадцати областей не сыскать было места многолюднее и богаче — там убийцы точно не посмеют бесчинствовать открыто.
Цинханчэн, столица области Лошуй, слыл богатейшим торговым узлом Поднебесной. Великий канал связывал его с шестью областями, а местная знать и книжники из Четырнадцати великих семейств держали в узде всю округу. Во всем мире Двенадцати областей не сыскать было места многолюднее и богаче — там убийцы точно не посмеют бесчинствовать открыто.
Но сперва нужно было вырваться со склонов Цзинтин.
Но сперва нужно было вырваться со склонов Цзинтин.
Идти по протоптанной тропе куда легче, но так они превратились бы в легкую мишень. Случись погоня, с их скромными силами уйти не удалось бы, а потому Цюй Ин вел девушку напролом, сквозь густые заросли кустарника. В эту безлунную ночь тьма могла стать им верной союзницей и скрыть от чужих глаз.
Идти по протоптанной тропе куда легче, но так они превратились бы в легкую мишень. Случись погоня, с их скромными силами уйти не удалось бы, а потому Цюй Ин вел девушку напролом, сквозь густые заросли кустарника. В эту безлунную ночь тьма могла стать им верной союзницей и скрыть от чужих глаз.
— Младший брат... Младший брат...
— Младший брат... Младший брат...
В объеме духовных сил Линь Цинь ничуть не уступала юноше, да и в обычные дни за словом в карман не лезла, отличаясь живым нравом. Но когда дело дошло до смертельной погони, её решимость и выносливость дали трещину перед лицом суровых испытаний. После бешеного бега по бездорожью она безвольно волочилась следом, точно набитый соломой мешок, готовая вот-вот свалиться замертво от изнеможения.
В объеме духовных сил Линь Цинь ничуть не уступала юноше, да и в обычные дни за словом в карман не лезла, отличаясь живым нравом. Но когда дело дошло до смертельной погони, её решимость и выносливость дали трещину перед лицом суровых испытаний. После бешеного бега по бездорожью она безвольно волочилась следом, точно набитый соломой мешок, готовая вот-вот свалиться замертво от изнеможения.
Цюй Ин остановился и обернулся. Деревянная шпилька его спутницы потерялась по дороге, длинные черные волосы растрепались по плечам, а бело-зелёные одежды учеников обители превратились в изодранные ветками лохмотья. Сквозь ночную темень Линь Цинь, судорожно ловя ртом воздух, непонимающим взглядом смотрела на юношу:
Цюй Ин остановился и обернулся. Деревянная шпилька его спутницы потерялась по дороге, длинные черные волосы растрепались по плечам, а бело-зелёные одежды учеников обители превратились в изодранные ветками лохмотья. Сквозь ночную темень Линь Цинь, судорожно ловя ртом воздух, непонимающим взглядом смотрела на юношу:
— С чего это ты... так разволновался из-за обычного обхода больных?.. И откуда... откуда на тебе столько крови?
— С чего это ты... так разволновался из-за обычного обхода больных?.. И откуда... откуда на тебе столько крови?
На ступени закалки астрального духа практик обретает способность высвобождать энергию вовне, что навсегда отделяет его от простых смертных. Окутывающая тело сила дарует возможности, недоступные обычным людям, — именно она позволяла Цюй Ину мчаться сквозь лесную чащу с неестественной скоростью.
На ступени закалки астрального духа практик обретает способность высвобождать энергию вовне, что навсегда отделяет его от простых смертных. Окутывающая тело сила дарует возможности, недоступные обычным людям, — именно она позволяла Цюй Ину мчаться сквозь лесную чащу с неестественной скоростью.
Однако даже духовная энергия не могла полностью уберечь от усталости. Юноша тяжело дышал; мышцы гудели, а выносливость уже подходила к концу.
Однако даже духовная энергия не могла полностью уберечь от усталости. Юноша тяжело дышал; мышцы гудели, а выносливость уже подходила к концу.
— Ну ответь же! — в голосе Линь Цинь, уставившейся на окровавленное платье названого брата, сквозила глубокая тревога. — Ты ранен? Где болит?
— Ну ответь же! — в голосе Линь Цинь, уставившейся на окровавленное платье названого брата, сквозила глубокая тревога. — Ты ранен? Где болит?
Цюй Ин на мгновение замер, а затем тихо, изломленно вздохнул:
Цюй Ин на мгновение замер, а затем тихо, изломленно вздохнул:
— Сестра... обители Цзиньхуа больше нет.
— Сестра... обители Цзиньхуа больше нет.
Девушка оцепенела. Её незамысловатый разум отказывался понимать истинный смысл этих страшных слов.
Девушка оцепенела. Её незамысловатый разум отказывался понимать истинный смысл этих страшных слов.
Она лишь растерянно захлопала ресницами:
Она лишь растерянно захлопала ресницами:
— Что значит... нет?
— Что значит... нет?
Цюй Ин только открыл рот, чтобы ответить, как вдруг над их головами с пронзительным свистом содрогнулся ночной воздух.
Цюй Ин только открыл рот, чтобы ответить, как вдруг над их головами с пронзительным свистом содрогнулся ночной воздух.
Грузная, могучая фигура с грохотом обрушилась на землю посреди лесной чащи. Бешеная волна защитной ауры с сухим треском повалила вековые деревья вокруг. Незнакомец выпрямился прямо перед беглецами. Его голый мускулистый торс покрывали кровавые брызги и ошметки чужой плоти, а на искаженном оскалом лице горело безумное, кровожадное торжество.
Грузная, могучая фигура с грохотом обрушилась на землю посреди лесной чащи. Бешеная волна защитной ауры с сухим треском повалила вековые деревья вокруг. Незнакомец выпрямился прямо перед беглецами. Его голый мускулистый торс покрывали кровавые брызги и ошметки чужой плоти, а на искаженном оскалом лице горело безумное, кровожадное торжество.
— Королевский павильон Дракона и Тигра, один из Шестнадцати орлиных когтей, Ван Хэ! — здоровяк широко оскалился, и длинный шрам прочертил его щеку багровой полосой. — А «больше нет» означает... вот это!
— Королевский павильон Дракона и Тигра, один из Шестнадцати орлиных когтей, Ван Хэ! — здоровяк широко оскалился, и длинный шрам прочертил его щеку багровой полосой. — А «больше нет» означает... вот это!
Рядом с ним соткался столь же исполинский изначальный дух. В его поднятой когтистой лапе была зажата человеческая голова — пальцы монстра сдавили череп с такой неистовой силой, что несчастная жертва лишилась глазных яблок, выдавленных из глазниц.
Рядом с ним соткался столь же исполинский изначальный дух. В его поднятой когтистой лапе была зажата человеческая голова — пальцы монстра сдавили череп с такой неистовой силой, что несчастная жертва лишилась глазных яблок, выдавленных из глазниц.
Линь Цинь в ужасе отпрянула, сорвавшись на истошный крик:
Линь Цинь в ужасе отпрянула, сорвавшись на истошный крик:
— Старейшина Лю Син!
— Старейшина Лю Син!
Это был один из троих старейшин обители Цзиньхуа, достигший ступени странствий по миру. Дух Ван Хэ покачивал его головой из стороны в сторону, словно хвастаясь ценным трофеем.
Это был один из троих старейшин обители Цзиньхуа, достигший ступени странствий по миру. Дух Ван Хэ покачивал его головой из стороны в сторону, словно хвастаясь ценным трофеем.
Цюй Ин перевел ошеломленный взгляд с изувеченной головы старейшины на ухмыляющегося Ван Хэ. Сильнейший практик ступени странствий не продержался против него и мгновения. И дело было не столько в глубине духовных сил или разнице в ступенях развития. Это была непреодолимая пропасть, разделяющая лекаря и потомственного мясника.
Цюй Ин перевел ошеломленный взгляд с изувеченной головы старейшины на ухмыляющегося Ван Хэ. Сильнейший практик ступени странствий не продержался против него и мгновения. И дело было не столько в глубине духовных сил или разнице в ступенях развития. Это была непреодолимая пропасть, разделяющая лекаря и потомственного мясника.
Старейшина был обречен. Его череп раскололся надвое, и хотя сердце несчастного всё еще слабо содрогалось в груди, подобные увечья не под силу было исцелить даже богам.
Старейшина был обречен. Его череп раскололся надвое, и хотя сердце несчастного всё еще слабо содрогалось в груди, подобные увечья не под силу было исцелить даже богам.
Юноша заставил себя прямо посмотреть в глаза громиле из Королевского павильона Дракона и Тигра:
Юноша заставил себя прямо посмотреть в глаза громиле из Королевского павильона Дракона и Тигра:
— Обитель Цзиньхуа испокон веков несла миру лишь исцеление и покой. Какое преступление мы совершили против вашего ордена, что вы решили учинить столь безжалостную расправу?
— Обитель Цзиньхуа испокон веков несла миру лишь исцеление и покой. Какое преступление мы совершили против вашего ордена, что вы решили учинить столь безжалостную расправу?
Ван Хэ лишь презрительно хмыкнул, даже не подумав снизойти до объяснений. Жалкий юнец на ступени закалки астрального духа был для него не более чем надоедливой букашкой. Но то, с каким отчаянным упрямством этот щегол пытался заслонить собой испуганную девчонку, позабавило убийцу.
Ван Хэ лишь презрительно хмыкнул, даже не подумав снизойти до объяснений. Жалкий юнец на ступени закалки астрального духа был для него не более чем надоедливой букашкой. Но то, с каким отчаянным упрямством этот щегол пытался заслонить собой испуганную девчонку, позабавило убийцу.
— Ого, никак влюбленные пташки пустились в бега?
— Ого, никак влюбленные пташки пустились в бега?
Цюй Ин лишь крепко сжал челюсти, не проронив ни звука.
Цюй Ин лишь крепко сжал челюсти, не проронив ни звука.
Он и впрямь любил Линь Цинь. Любил её всем сердцем с тех самых пор, как себя помнил. Как он некогда признался Ян Лаю, старшая сестра оставалась для него единственным лучиком света в этом погруженном во тьму мире.
Он и впрямь любил Линь Цинь. Любил её всем сердцем с тех самых пор, как себя помнил. Как он некогда признался Ян Лаю, старшая сестра оставалась для него единственным лучиком света в этом погруженном во тьму мире.
Но сейчас поддаваться эмоциям было нельзя. В детстве, спасаясь бегством из Даюньчэна вместе со старым слугой, он долгие годы скитался без крова и защиты и слишком часто встречал этот взгляд. В глазах Ван Хэ читалось то же самое — холодное, издевательское любопытство кота, играющего с пойманной мышью.
Но сейчас поддаваться эмоциям было нельзя. В детстве, спасаясь бегством из Даюньчэна вместе со старым слугой, он долгие годы скитался без крова и защиты и слишком часто встречал этот взгляд. В глазах Ван Хэ читалось то же самое — холодное, издевательское любопытство кота, играющего с пойманной мышью.
Для палача из Королевского павильона Дракона и Тигра они с Линь Цинь оставались лишь букашками, запертыми в глиняном кувшине. А весь этот разговор — лишь попытка потешить садистское нутро перед тем, как безжалостно раздавить их каблуком.
Для палача из Королевского павильона Дракона и Тигра они с Линь Цинь оставались лишь букашками, запертыми в глиняном кувшине. А весь этот разговор — лишь попытка потешить садистское нутро перед тем, как безжалостно раздавить их каблуком.
Заметив неприкрытую ненависть во взоре юноши, Ван Хэ широко, по-звериному улыбнулся:
Заметив неприкрытую ненависть во взоре юноши, Ван Хэ широко, по-звериному улыбнулся:
— Дам-ка я тебе один выбор.
— Дам-ка я тебе один выбор.
Лицо Цюй Ина оставалось каменной маской. Сила противника превосходила его собственную в сотни раз, но в этой безмолвной дуэли взглядов юноша не отступил ни на вершок:
Лицо Цюй Ина оставалось каменной маской. Сила противника превосходила его собственную в сотни раз, но в этой безмолвной дуэли взглядов юноша не отступил ни на вершок:
— Я умру, а она уйдет невредимой?
— Я умру, а она уйдет невредимой?
— Ну зачем сразу лить кровь? Это же так скучно! Ты ведь любишь её, верно? Тогда давай сделаем вот как...
— Ну зачем сразу лить кровь? Это же так скучно! Ты ведь любишь её, верно? Тогда давай сделаем вот как...
На покрытом чужой кровью лице Ван Хэ расплылась ухмылка, сделавшая его похожим на выходца из преисподней:
На покрытом чужой кровью лице Ван Хэ расплылась ухмылка, сделавшая его похожим на выходца из преисподней:
— Оскопи себя собственным клинком, и я отпущу девку на все четыре стороны.
— Оскопи себя собственным клинком, и я отпущу девку на все четыре стороны.
Этому чудовищу были не нужны драмы о верности до гроба. Он упивался чистой, незамутненной жестокостью, жаждя лишь одного — увидеть чужие муки. Быть может, на его счету скопилось столько трупов, что лишение жизни давно перестало волновать кровь, и лишь подобные изуверские игры позволяли ему вновь почувствовать пьянящий азарт.
Этому чудовищу были не нужны драмы о верности до гроба. Он упивался чистой, незамутненной жестокостью, жаждя лишь одного — увидеть чужие муки. Быть может, на его счету скопилось столько трупов, что лишение жизни давно перестало волновать кровь, и лишь подобные изуверские игры позволяли ему вновь почувствовать пьянящий азарт.
Но Цюй Ин по-прежнему не выказал ни гнева, ни страха.
Но Цюй Ин по-прежнему не выказал ни гнева, ни страха.
Любой, кто не обладал столь детской наивностью, как Линь Цинь, понимал: верить слову палача — безумие. Как бы причудливо ни извивалась запертая в кувшине букашка, конец её предрешен.
Любой, кто не обладал столь детской наивностью, как Линь Цинь, понимал: верить слову палача — безумие. Как бы причудливо ни извивалась запертая в кувшине букашка, конец её предрешен.
Юноша лихорадочно перебирал в голове один замысел за другим, пытаясь отыскать хоть какую-то лазейку, которая сохранит его сестре жизнь... Но тщетно.
Юноша лихорадочно перебирал в голове один замысел за другим, пытаясь отыскать хоть какую-то лазейку, которая сохранит его сестре жизнь... Но тщетно.
На тернистом пути постижения дао, начиная со ступени прозрения духовного взора, каждый шаг знаменует собой переход в совершенно иную реальность. Беглецы едва сумели закрепиться на уровне закалки астрального духа, тогда как их преследователь уже много лет пребывал на ступени попирания облаков. Их разделяли две непреодолимые пропасти — управление ци и странствие по миру. Даже если Цюй Ин отдаст за этот призрачный шанс саму душу, им не выстоять.
На тернистом пути постижения дао, начиная со ступени прозрения духовного взора, каждый шаг знаменует собой переход в совершенно иную реальность. Беглецы едва сумели закрепиться на уровне закалки астрального духа, тогда как их преследователь уже много лет пребывал на ступени попирания облаков. Их разделяли две непреодолимые пропасти — управление ци и странствие по миру. Даже если Цюй Ин отдаст за этот призрачный шанс саму душу, им не выстоять.
Этот бой был проигран еще до начала.
Этот бой был проигран еще до начала.

Комментарии

Загрузка...