Михаил совершенно ничего не смыслил в окружающем мире.
— Что это?
— А? Ты про ту статую?
— Угу. Про неё.
— Это император. Самый первый император.
Хотя он умел читать, ему не хватало элементарных знаний о мире — он даже искренне верил, будто в Магической Башне обитает Король Демонов.
Глядя на то, как Михаил разглядывает статую первого императора и именует его каким-то противным старикашкой, я подумал:
«Было бы зрелище, если бы он встретился с Оливией».
Тогда я на мгновение задумался о том, чтобы познакомить их.
Мне казалось, я мог бы отблагодарить Злодейку, подбросившую мне денег, устроив ей приличное свидание вслепую.
Возможно, Оливия смогла бы двигаться дальше, да и в Академии ей пришлось бы испытывать меньше стресса.
Но, понаблюдав за тем, как Михаил с лёгким пренебрежением игнорирует социальный статус и едва не оскорбляет членов королевской семьи, я решил окончательно отказаться от этой затеи.
Если бы Михаил сошлся с юной госпожой, они наверняка сцепились бы, как кошка с собакой.
— Ты выглядишь просто ужасно.
— Ик?! Тоже хочешь подраться? Я вообще-то отлично машу кулаками!
— Извольте. Если я стану драться с тобой, то и сам сойду за отъявленного негодяя.
— И-и-ик!
Я прекрасно представлял, к чему всё это приведёт.
Так или иначе, Михаил ничего не знал и искренне удивлялся мелочам. Вопреки грозному образу, который ему приписывали в романе, на деле он оказался на редкость чувствительным и пугливым ребёнком.
Поначалу он сторонился меня, словно промокший котёнок, но по мере того, как мы проводили всё больше времени вместе, Михаил постепенно оттаивал.
Пожалуй, всё началось с того дня, когда я вытащил его из бурной реки во внезапный ливень, грозивший унести его с собой. С тех пор Михаил стал понемногу расширять свой узкий мир.
Он перестал шарахаться от протянутой руки и потихоньку заговорил со мной.
Раньше он одиноко жался под мостом, а завидев меня, широко распахивал глаза и отчаянно пытался скрыть подергивающиеся в улыбке губы.
Вот и сегодня, завершив свои побирушнические дела, я отправился искать Михаила под мост.
— А вот и я. Самый красивый нищий на всём белом свете снова пожаловал к тебе.
— Зачем пришёл?! Уходи!
— Чего ты такой бука? Обиделся, что я объявился позже обычного?
— И не думал обижаться.
— Врёшь ведь.
Я чуть заметно улыбнулся и окинул взглядом Михаила.
Внимательно осмотрел его, проверяя, не пострадал ли он и не обижал ли его кто-нибудь в моё отсутствие.
«Сегодня вроде бы в порядке».
Убедившись, что с Михаилом всё хорошо, я с комфортом устроился рядом с ним и принялся разворачивать картонную коробку.
— Глянь, какую знатную коробку я сегодня откопал. Ну как тебе? Амортизация просто убийственная, верно? На ней даже спать можно, как на перине.
— Коробка есть коробка. Нечего называть её кроватью.
— И это говорит человек, который стащил целую гору таких же коробок.
— Э-э... не смотри!
Я рассмеялся, глядя на груду коробок, спрятанную в самом углу у опор моста, словно пиратское сокровище. Было забавно: тот, кто только что с пеной у рта доказывал, что «коробка есть коробка», сам же их и заначивал.
Михаил торопливо закрыл мне глаза ладонями и забормотал:
— ...Я же сказал, не смотри!
— Я уже всё разглядел.
— Не смотри! Да ну тебя, заткнись, балбес!
Щёки Михаила залились густым румянцем. Попавшись с поличным на тайном коллекционировании картонных коробок после громогласных заявлений о том, что «это бесполезный хлам», он, судя по всему, был готов провалиться сквозь землю от стыда.
Пытаясь сохранить хоть капельку достоинства, Михаил сердито бросил:
— Я собирал их только потому, что тебе нравятся коробки, а вовсе не для себя!
— Ох, неужто?
— Да!
— Тогда я могу забрать их все, когда буду уходить, верно?
— Э-э...?
— Разве нет?
Михаил сжал кулаки и жадным взглядом уставился на с таким трудом добытые коробки.
Расставаться с ними ему явно не хотелось.
Но и ронять гордость он тоже не собирался. С лицом человека, готового в любую секунду разрыдаться, Михаил через силу кивнул:
— Ладно... забирай...
— Ха-ха-ха! Да шучу я, не буду я их забирать.
Я махнул рукой, наблюдая за помрачневшим лицом мальчика.
Дразнить Михаила было чертовски весело.
Мне нравилось выводить его из себя — совсем не такого, каким он представал на страницах романа, — и еще больше радовало то, как упрямо он держал марку, отказываясь поступаться гордостью.
А ещё мне грело душу то, что Михаил подрос и теперь был способен сам находить и собирать коробки.
Пусть он всё ещё не решался отходить далеко от моста, я лишь тепло улыбался, видя, как границы его мирка постепенно раздвигаются, и доставал из кармана припасенные шоколадку с булочкой, выкладывая их на картон.
Я перевёл взгляд на Михаила, который во все глаза уставился на угощение.
— Ты чего застыл?
— А?
— Тебе тоже нужно подкрепиться.
Ошеломленный Михаил тупо уставился перед собой.
Мы ведь уже столько раз делили трапезу, но я никак не мог взять в толк, почему каждый раз он реагирует так, будто видит это впервые. Не сделав в его адрес ничего дурного, я всё равно оставался для него источником скрытой угрозы.
Наверное, дело было в том случае, когда я слопал сдобу прямо у него перед носом после его гордого заявления: «Я не стану есть то, что ты даёшь». Я мягко улыбнулся и похлопал ладонью по картону рядом с собой.
— Садись ближе.
— Правда?
— Угу. Одному кушать скучно.
Михаил нерешительно приближился и осторожно протянул руку за кремовой булочкой.
Заметив, как пристально он за мной наблюдает, я чуть улыбнулся и кивнул.
— Ешь давай.
— Ам. Ам.
Прошло не так много времени, но кое-что о Михаиле я успел усвоить наверняка.
Михаил просто обожал кремовые булочки.
Не те паршивые изделия, где крема кот наплакал, а чтобы сдобное тесто буквально ломилось от начинки — вот такие лакомства он любил до безумия.
— Жуй медленнее, никто у тебя не отбирает. Подавишься же.
Я сорвал пластиковую крышечку с бутылочки молока и протянул её мальчику.
Михаил, набив рот сдобой, невнятно забормотал:
— М-м-м!
— Чего?
— М-м-м-м!
— И что это значит? Сначала проглоти, я ни слова разобрать не могу.
— Глотнул... кхе-кхе. Ты тоже поешь.
— Я?
Я потрепал себя по урчащему животу и ответил:
— Я уже перекусил, так что сыт.
— Правда?
— Угу.
Кажется, прозвучало довольно убедительно.
Наблюдая за реакцией Михаила, я осторожно завёл разговор на ту тему, что рядом со мной ему жилось бы гораздо уютнее, чем в этой убогой сырости.
Как бы то ни было, я состоялся как вполне успешный нищий столичного разлива. Красив собой, обаятелен, да ещё и с надежным покровителем за спиной.
В такие дни, как сегодня, когда улицы пустовали и на выручку рассчитывать не приходилось, порой случалось голодать, но в целом я жил на широкую ногу — по меркам бродяг, разумеется.
Во всяком случае, не чета сиротам, мрущим с голодухи на каждом углу.
Протягивая ему шоколадку, я вновь заговорил мягким, вкрадчивым тоном:
— Перебирайся ко мне. Там хотя бы досыта наешься.
— Нет.
Отрезал Михаил без тени сомнения. Мог бы хоть из вежливости сделать вид, что раздумывает над моим предложением, но куда там — ни секунды на раздумья.
— Я не пойду с тобой.
— Да ладно тебе. Почему это?
Михаил судорожно прижал к груди своего плюшевого мишку и хмуро буркнул:
— А вдруг мама вернётся?
— Она не...
Я едва не сболкнул лишнего.
Чуть не совершил роковую ошибку, растоптав хрупкие надежды мальчика. Только потому, что мне было заведомо известно будущее. Мне совсем не улыбалось обрекать его на новые бессмысленные страдания, когда исход и так был предрешён.
Человек, владеющий знанием грядущего, едва не оступился там, где не имел на это никакого права. Горько усмехнувшись про себя, я поправился:
— Было бы здорово.
— ...
— Да шучу я... держи.
Я вытащил из кармана мятый клочок бумаги и обломок карандаша.
Михаил уставился на протянутую бумажку взглядом, полным немого вопроса, но я лишь ободряюще улыбнулся, мягко сея в его душе надежду.
— Нарисуй её.
— Чего?
— А сам как думаешь? Свою маму.
— Маму?
При одном только слове «мама» глаза мальчика мгновенно влажнели, расширяясь так, будто он был готов расплакаться в любую секунду.
— Ну-ка не реви, бери да рисуй!
— Хлюп...
— Отставить слёзы!
Похоже, плакать было вторым именем Михаила.
***
Утешая его добрую половину дня, я дождался, пока он всё-таки с горем пополам выведет на бумаге черты лица, и получил рисунок обратно с робкой, застенчивой улыбкой.
На листке красовалась удивительно красивая женщина, неуловимо похожая на самого Михаила.
Безупречные черты лица выдавали породу. Я невольно улыбнулся, любуясь этой поразительно смазливой мордашкой на бумаге, и подмигнул мальчику:
— Красивая.
— Угу. Моя мама очень красивая.
— И правда, глаз не отвести.
Упоминание матери мгновенно зажгло на губах Михаила робкую улыбку.
Я бережно спрятал рисунок во внутренний карман и сказал:
— Если вдруг встречу кого-то похожего на твою маму, я сразу ей передам. Так что переставай киснуть и выходи со мной на улицу.
Зная из сюжета романа, что́ нам предстояло пережить, мне нужно было вытащить его отсюда, чтобы заставить ещё крепче привязаться ко мне — и тем самым задолжать мне ещё больше.
Да и место это было совсем не подходящим для жизни ребёнка.
Михаил поднял на меня заплаканные глаза.
— Правда?
— Угу.
Поразмыслив как следует, Михаил всё же покачал головой:
— Всё равно не хочу.
— Да почему опять-таки?!
— Просто так. Я хочу первым увидеть маму, когда она вернётся.
— Эх... упрямец.
На это ушло немало времени.
Ой как непросто оказалось растопить лёд в замкнутом сердце Михаила и вытащить его из-под этого проклятого моста.
Конечно, полностью покинуть обжитое им местечко под мостом сразу не получилось, но со временем он хотя бы научился брать меня за руку и робко следовать за мной по трущобам.
— Ого-го...
— Ну как тебе мои владения?
— Клёво.
— Совсем другое дело, правда?
— Угу.
— ...
Заявив, что принимать милостыню ему не по нутру, Михаил решил попробовать себя в роли нищего самостоятельно.
— Делай как я. Говори: «Ой, какая прекрасная госпожа».
— Слишком жалко выглядишь.
— Зато так и зарабатываются деньги. У тебя, конечно, нет такой безупречной внешности, чтобы растапливать женские сердца на раз-два, но сойдёшь и так...
Поглядев на миску Михаила, в которой за пять часов звенящей мелодии оказалось вдвое больше, чем у меня за весь день, я со всей остротой прочувствовал всю несправедливость этого мира.
Какого чёрта?
Поистине выдающийся ребёнок во всех мыслимых смыслах.
И морально.
И физически.
Настоящий самородок.
Именно так постепенно зарождались отношения, которые вполне можно было назвать дружбой.
Да, самой настоящей дружбой.

Комментарии

Загрузка...