Сяо Дун думал, что пришел в общежитие самым первым, но оказалось, что Цзинь Цзюнь и Чэн Ган заявились еще раньше.
Лицо Чэн Гана выглядело неважно: он ступал как-то вяло, щеки были бледными, и Сяо Дун решил, что тот заболел.
Хотя Чэн Ган увел у него Юймэй, Сяо Дун до сих пор не стал портить с ним отношения. И дело было вовсе не в том, что Чэн Ган в чем-то виноват — в конце концов, Сяо Дун сам во все услышание признал, что с Чэн Юймэй их связывают лишь дружеские узы.
Глядя на унылый вид Чэн Гана, Сяо Дун даже специально налил стакан горячей воды, принес ему и начал участливо расспрашивать о самочувствии.
Однако Чэн Ган зажал в зубах сигарету, с явным наслаждением затянулся, выпустил клубок дыма и с усмешкой бросил:
— Да не заболел я. Просто превратился в тряпку.
— В какую еще тряпку? — недоуменно переспросил Сяо Дун, прислоняясь к койке Чэн Гана.
— Эх, бабы — это смерть всему. Ужасно подтачивают силы. — Чэн Ган не стал вдаваться в подробности, выпустив из рта густое колечко дыма, пропитанное нежным, сладостным блаженством.
— Что, уже было? Раньше же не разрешала! — Староста Цзинь Цзюнь, казалось, отлично уловил скрытый смысл. Он придвинул стул вплотную, вылитая деревенская баба, сбежавшаяся на сплетни.
Чэн Ган лишь презрительно усмехнулся, приподнял средний палец и поправил на переносице очки:
— Мы уехали из дома на неделю раньше и сначала мотались везде туристами. В первую ночь она еще ломалась, а на следующий день я купил ей бриллиантовое кольцо да новую одежду — и к вечеру в гостинице все завертелось.
Цзинь Цзюнь не слишком-то верил и, слегка нахмурившись, усомнился:
— Что-то Юймэй не похожа на девцу, падкую до денег. Я думал, она сумеет отстоять свои принципы.
— Ха! Ее фирменная одежда, брендовые сумочки, те золотые сережки — неужели ты думаешь, что все это купила не я? С ее-то семейными условиями и карманными расходами она бы пару нормальных туфель фиг приобрела. — Сделав небольшую паузу, Чэн Ган затушил окурок и вздохнул с чувством: — Эх, она... Только теперь я понял: стоило влить в нее достаточно денег, как она не только стала во всем подчиняться, но и в постели вытворяет любые фокусы.
Цзинь Цзюнь от этих похабных речей возбудился настолько, что даже забыл о приличиях старости комнаты. Вытянув шею, он принялся допытываться:
— Говоришь какими-то загадками. По-моему, Юймэй не такая девчонка, это ты сам небось все фокусы и выдумывал!
Чэн Ган уже собирался возразить, но Сяо Дун почувствовал себя не в своей тарелке.
Хоть Сяо Дун и был наивен, а в сердечных делах — абсолютный новичок, он все же прекрасно понял, о чем они толкуют.
В тот день на душе у Сяо Дуна стало невыносимо горько. Он чувствовал себя так, будто пережил расставание, будто его предали, будто весь его хрупкий мир рухнул, оставив лишь злость и отчаяние.
Он со злости врезал кулаком по письменному столу — так резко, что Чэн Ган подскочил, Цзинь Цзюнь вздрогнул, а сам Сяо Дун почувствовал себя неловко. И зачем он только ударил? С какой стати вообще распускать руки?
К счастью, в момент удара Сяо Дун не смотрел на Чэн Гана. Цзинь Цзюнь зыркнул на него:
— Охерел сдуру? Кто тебе дорогу перешел?
Сяо Дун с покрасневшим лицом замялся и перевел тему:
— Вспомнил про редакцию. Учитель Ци уходит, теперь обе группировки начнут меня травить.
Сказав это, Сяо Дун выскоком вылетел из комнаты. Он боялся, что если задержится рядом с Чэн Ганом хоть на минуту, то выдаст свои тайные мысли, не сдержит гнев и врежет Чэн Гану прямо между глаз.
Сяо Дун единым духом добежал от общежития до футбольного поля и принялся нарезать круги по беговой дорожке. Бежал до тех пор, пока не выбился из сил, не одурел от усталости и не рухнул на газон. Обливаясь потом, он лежал на траве.
Он чувствовал себя полным дураком, помешанным. Ему казалось, что Чэн Юймэй — воплощение мягкости, доброты и отзывчивости, что ее не соблазнить нищетой и не совратить богатством, а в итоге ее как раз-таки и совратили богатствами.
Сяо Дун был уверен, что виноват во всем исключительно Чэн Ган. Это он принудил Чэн Юймэй, это он деньгами обманул наивную, чистую девчонку. Сяо Дун наотрез отказывался верить, что Чэн Юймэй могла быть столь дикой и изобретательной в постели.
Ему было так паршиво, в груди саднело — точно так же, как тогда, когда Гао Цюн искал Ли Цянь. Боль была глухой, без точного места, но от этого не менее острой.
Он понял, что угодил в точно такую же ловушку. Ведь у него ничего не было с Ли Цянь, у него не было ничего и с Чэн Юймэй, и тем не менее он вновь не смог удержаться от падения в эту западню. Он оказался не в силах перешагнуть через саму человеческую природу — через человеческую природу девятнадцатилетнего паренька.
Вечером в общежитии устроили застолье, и Чэн Юймэй тоже пришла. Она выглядела еще красивее, чем прежде, одета была более стильно, а держалась еще мягче и нежнее.
Но в глазах Сяо Дуна она начисто утратила прежние краски.
Ее сияние понемногу меркло, сменяясь из утонченности вульгарностью. И тем не менее эта самая вульгарность пробуждала в Сяо Дуне совершенно иное влечение — такое, какое можно было купить за достаточное количество денег.
В тот вечер Сяо Дун напился до бесчувствия — пил так много, что никто не мог его остановить.
Все решили, что он так убивается из-за проблем в редакции, и принялись хлопать его по спине, наперебой утешая.
Чэн Юймэй тоже подсела к нему и стала успокаивающе поглаживать по руке. Сяо Дун заметил на ее пальце ослепительно сверкающее бриллиантовое кольцо, и на сердце стало еще тяжелее. Недолго думая, он опрокинул еще рюмашку.
На следующий день к вечеру в редакции состоялось собрание. Ван Цзюнь не соврал: учитель Ци действительно уходил, а старшекурсники третьего года обучения и вправду собирались увольняться заранее.
Вечером снова началось застолье — на этот раз прощальное. Сяо Дун опять напился, и снова никто не мог его унять.
Ван Цзюнь, Тань Линь и Чэнь Кай, выпивая с учителем Ци, постепенно подвели разговор к теме кадровых назначений.
Они крутились вокруг учителя Ци, взахлеб расписывая собственные грандиозные заслуги перед редакцией, втайне надеясь, что учитель отдаст пост главного редактора кому-то из них. Учитель Ци смертельно устал от этого и лишь отмахивался, заявляя, что придет новый руководитель и он все перераспределит заново.
Лишь Сяо Дун сидел молча, примостившись рядом со старшекурсниками, и топил тоску в вине. О должностях он не заикался ни единым словом — у него просто не было на это сил, ведь его мысли по-прежнему занимало то, что Чэн Юймэй лишилась девственности.
После ужина Сяо Дун плелся в самом хвосте вместе с учителем Ци и несколькими старшекурсниками-третьекурсниками. Учитель Ци вдруг обнял Сяо Дуна за плечи и сказал:
— Из всех в нашей редакции ты — самый чуткий и преданный. Посмотри на эту свору ублюдков: едва мы собрались уходить, как они думают только о том, как бы выбить себе кресло потеплее. И только ты один искренне переживаешь из-за нашего расставания.
Старшекурсники наперебой поддержали его:
— Как только узнали, что мы уходим, только у Сяо Дуна помрачнело лицо от горя.
— Лицо Сяо Дуна с самого вечера ходит туча тучей. Сяо Дун и впрямь искренне скорбит.
— Только Сяо Дун не хвастается своими заслугами и не клянчит должности, ценит лишь настоящие чувства и верность.
Сяо Дун от таких слов почувствовал себя немного растерянным. На душе у него скребли кошки вовсе не из-за ухода учителя Ци и остальных — его мучили дела сердечные.
Но, поразмыслив как следует, он решил, что учитель Ци человек неплохой, да и старшекурсники вроде тоже ничего, так что грустить по идее полагается. А потому он с самым честным и гордым видом заявил:
— Вы уходите из редакции, и мне действительно очень горько.
Учитель Ци от этих слов даже растрогался. Он крепко хлопнул Сяо Дуна по плечу и напутствовал:
— Дам тебе один совет: не связывайся с этой компашкой. Пока ты радеешь за общие интересы редакции, тебя никогда не задвинут на задний план.
Учитель Ци ушел, но новый наставник все никак не появлялся, и в редакции воцарился полный хаос.
Ван Цзюнь заправлял своей группировкой, а Тань Линь и Чэнь Кай — своей.
Ван Цзюнь заявлял, что эту неделю газету будут делать по его правилам, потому что у него больше людей и в его руках сосредоточено больше всего материалов.
Тань Линь возражала, напоминая, что она и старшекурсница, и редактор, а в ее подчинении находится целый штат редакторов, которые занимаются отбором текстов и версткой, а значит, все должны подчиняться ей. Ван Цзюнь парировал, что он тоже редактор и тоже имеет право отбирать материалы. На это Тань Линь заявляла, что его редакторский статус липовый, поскольку учитель Ци никогда его официально не утверждал. Перед своим уходом учитель возложил временные полномочия именно на нее, Тань Линь.
Тяжба разгорелась не на шутку. Работу в редакции забросили, целыми днями только и делали, что грызлись да препирались.
По заведенному порядку электронные макеты студенческой газеты должны быть готовы к утру пятницы. Но вот уже близился вечер, а они все еще пререкались и спорили, кому же подчиняться.
Ван Цзюнь, кажись, нащупал слабое место Тань Линь. Он заявил, что перед уходом учитель Ци и вправду назначил ее временной руководительницей, но если этот номер газеты не выйдет вовремя, отвечать за это придется ей одной.
Тань Линь не собиралась сдаваться. Она парировала, что если номер не выйдет, то исключительно по вине Ван Цзюня, который устраивает балаган и держит у себя ворох готовых статей. И если грядет скандал, ему тоже не уйти от ответственности.
— Тогда давай потонем вместе! — Ван Цзюнь был парнем отчаянным: говорил самые жестокие вещи и поступал соответственно.
— Тонуть так тонуть! — вовремя подлил масла в огонь Чэнь Кай, и обе группировки сцепились намертво.
Только Сяо Дун сохранял ясную голову. Он вдруг отчетливо понял, что слова учителя Ци, сказанные им в тот вечер, были не пустой болтовней: нужно радеть за общие интересы редакции!
В тот момент Сяо Дун осознал, что больше не может оставаться в стороне.

Комментарии

Загрузка...