Стоявший на внешней стороне самого северного каре Шомон, словно изваяние, сжимал в руках егерский штуцер образца 1790 года. Не обращая ни малейшего внимания на лавину мамлюкских всадников, он повернул голову к солдатам своей роты и прокричал:
— Пусть эти нехристи узнают, кто такие истинные галльские храбрецы!
В десятке с лишним метров от него такой же унтер-офицер с бледно-золотой окантовкой на петлицах громко подбадривал подчинённых:
— Враг скоро откатится! Держите строй!
— Во славу! Во славу Франции! Крепче сжимайте ружья!
— Эй, семнадцатая рота, сегодня мы заслужим медаль «За отвагу»!
— Двадцать первая, вы слышали? Кое-кто хочет оспорить у нас медаль. Не посрамимся же!
Да, Шомон и ему подобные унтер-офицеры и были те самые почётные представители, введённые в армии после второй военной реформы.
Все они проходили строжайший отбор: помимо отменной воинской выучки, требовалось пройти ещё и политическую аттестацию. Главной их задачей было поднимать боевой дух, помогать солдатам в повседневных душевных нуждах, обучать их грамоте и так далее.
Почётные представители служили тем «связующим раствором», что скреплял солдатскую массу, и одновременно были её костяком в бою.
Они почти полностью заменили собой прежних полковых священников и гренадер. Теперь число военных капелланов во французской армии сократилось до трети от прежнего.
Почётные представители могли и вести солдат на молитву, и выслушивать исповеди. Священникам же оставалось лишь служить праздничные мессы да совершать чин погребения павших.
Так Жозеф шаг за шагом урезал влияние Церкви на вооружённые силы.
Вдохновлённые своими почётными представителями, все четыре каре стояли неколебимо, как утёсы, под бурным натиском мамлюков.
Вскоре две колонны неприятельской конницы пронеслись вдоль северного фаса каре, намереваясь развернуться и перестроиться для новой атаки.
Но солдаты, составлявшие каре, немедленно вскинули ружья.
Серия вспышек полыхнула по северному фасу, и добрая сотня мамлюкских всадников, пронзённая пулями в спину, под истошные вопли повалилась с коней.
Ведь теперь вся французская пехота поголовно имела нарезное оружие. Это навсегда покончило с эпохой кремневых гладкостволов, когда «попадание зависело лишь от веры». Теперь же на сотню шагов пуля ложилась точно туда, куда целились.
Шон громко напомнил товарищам:
— Без суеты! Заряжай, как учили! Первая шеренга — прекратить огонь!
Через десяток с лишним секунд две задние шеренги дали новый залп.
Однако на сей раз мамлюки уже отдалились почти на сотню метров, и убойная сила резко упала: удалось сразить лишь два десятка человек.
Где-то вдалеке, за пеленой пыли, Ибрахим с трудом различал, как его отборная конница всё кружит и кружит вокруг этих жалких квадратов, но так и не может прорвать их. Сердце его закипало яростью.
Он склонил голову в молитве, выхватил саблю и рявкнул окружавшим его гвардейцам:
— Сражайтесь на пути Господнем! За мной, в атаку! Сотрём неверных в порошок!
Рванув поводья, Ибрахим повёл почти тысячу резервных всадников на второе каре.
Однако не проскакали они и километра, как навстречу им хлынула беспорядочная толпа залитых кровью мамлюков.
Офицер, у которого пулей снесло половину щеки, узнал знамя бея и бросился ему наперерез, хрипло вскричав:
— Господин бей! Это слишком опасно! Умоляю, возвращайтесь назад!
Ибрахим лишь спустя мгновение признал в нём Хаджида — одного из трёх самых свирепых своих рубака. Сердце его сжалось.
Хаджид был безрассудным храбрецом, не боявшимся смерти. Если уж и он предпочёл отступить, это могло означать лишь одно: даже положив всех до единого всадников, французскую линию не прорвать.
И впрямь, мамлюкская конница показала чудеса упорства. Отряд того же Хаджида, насчитывавший тысячу двести сабель, отошёл, лишь потеряв пятьсот человек убитыми.
Вокруг уже то и дело мелькали группы мамлюков, в панике бегущих к деревне Инбаба. Офицеры заградительных отрядов пытались остановить их саблями, но были бессильны, словно щепки в бушующем море, которые вмиг захлёстывала волна.
Объятый ужасом, Ибрахим поспешно отступил в Инбабу и приказал офицерам собирать беглецов.
Полчаса спустя примчался и Мурад, посланный в обход французского фланга, — вид у него был не менее жалкий.
Из расспросов выяснилось, что его отряд был наголову разбит всего лишь четырьмя сотнями французских кирасир при поддержке артиллерии. У Мурада было тысяча двести сабель, а возвратилось меньше тысячи.
Ибрахим склонился над картой, обдумывая следующий ход, когда вбежал офицер и доложил:
— Господин бей! Французы уже в двух тысячах гамов!
Две тысячи гамов составляли примерно полтора километра.
Ибрахим бросил взгляд на слугу:
— Сколько конницы вернулось?
— Сейчас набирается меньше пяти тысяч сабель, господин бей.
Ибрахим, как-никак лучший военачальник среди мамлюков, нахмурился, на мгновение задумался и обернулся к вестовому:
— Передай Абдалле: приготовиться встретить врага в лоб.
Затем он повернулся к Мураду:
— Ты возьмёшь всю оставшуюся конницу и двинешься далеко на юг. Обойдёшь французов с фланга и ударишь им в тыл. Если наткнёшься на их кавалерию — немедленно отходи и ищи другое место для атаки.
— Как только у французов начнётся замешательство, я ударю в лоб и поддержу тебя.
Здесь, на равнине Нила, конница была царицей полей.
Прежде он попытался одним ударом решить исход битвы, чтобы побыстрее покончить с Западным берегом.
Но на деле его коннице нужно было использовать свою подвижность, без конца трепать вражеские порядки, и лишь тогда можно было бы добиться перевеса.
Правда, такая тактика требовала времени.
Ибрахим перевёл взгляд в сторону Каира и прошептал:
— Хоть бы Фадль за это время сумел сдержать Лаифа.
Вскоре до командного пункта Ибрахима донёсся бой французских барабанов.
Взобравшись на крышу амбара, он увидел в подзорную трубу, как к деревне приближается редкая, словно прореженная, белая линия пехоты.
У него отлегло от сердца. Насколько он знал европейские армии, пехотная линия должна была быть как можно более плотной и ровной. Значит, французы не могли сохранить строй при наступлении.
Похоже, французский командующий был силён лишь в обороне, а в атаке — куда слабее.
Это вновь зажгло в нём надежду.
Мурад, громогласно посулив солдатам неслыханные награды после битвы, повёл всю конницу строго на юг вдоль Нила, рассыпая во все стороны разъезды, чтобы нащупать французские позиции.
Однако, пройдя почти четыре километра, он по-прежнему натыкался к западу на плотные порядки французской пехоты.
Наконец дорогу ему преградила полоса песков. Так уж устроена долина Нила: река, зелень оазисов и пустыня здесь перемешаны в причудливом узоре.
Пустыня эта была неширока — от силы шесть километров, — но обогнуть её и снова выйти к полю боя Мурад уже никак не успевал.
К тому же его конники бились уже полдня, и на бросок через пески у них попросту не осталось сил.
(Конец главы)

Комментарии

Загрузка...