Не успели находившиеся посреди залы семьдесят-восемьдесят человек опомниться, как Лука взмахнул рукой, и солдаты немедля повязали их и поволокли прочь.
Под многоголосый шум оправданий и возмущённых выкриков все сколь-нибудь значимые и влиятельные люди Миделбурга были выловлены единой сетью.
Кук со знанием дела распорядился рассортировать задержанных — эти действия он за последние дни проделал уже многократно в других городах.
Высшие должностные лица, а также те из богатых купцов, что проявляли «несговорчивость», подлежали отправке в тюрьму столицы Фламандской республики — в Антверпен.
Чиновников среднего и низшего ранга, признанных «способными сотрудничать с правительством», оставляли в должностях и наделяли новыми поручениями.
Купцы же и банкиры, выказавшие достаточную покладистость, после внесения «залога» получали условное освобождение.
Через несколько дней во власть в Миделбурге должны были вступить чиновники, назначенные Фламандским советом, и тогда весь город подвергся бы ещё и полномасштабной чистке: все до единого, кто сохранял верность голландскому правительству, — будь то простолюдины или дворяне, — были бы отправлены на западное побережье, в каторжники на галеры.
При столь основательной зачистке Фламандский совет мог в кратчайшие сроки установить полный контроль над тремя южными голландскими провинциями.
Назавтра к полудню Лука положил перед Схейком гроссбух и с немалым самодовольством объявил:
— Дядюшка, всего шестьсот двадцать тысяч голландских гульденов, а также по пятнадцать процентов акций каждого из двух банков.
Тот небрежно перелистал страницы и кивнул:
— Раздели, как ведётся, по прежнему уговору.
— Будьте спокойны, всё уже исполнено.
Так называемый «прежний уговор» означал, что всё добытое во время большой чистки добро делится на четыре доли: одна доля отходит Фламандскому совету, одна — фламандским военным, одну забирает сам Схейк, а остаток поступает в распоряжение французских советников.
Что же до банковских паёв, они должны были быть целиком выкуплены некоей анонимной французской банкирской конторой. Разумеется, по цене, сбитой до полусмерти, а после ещё и прихлопнутой сверху.
Схейк потому так и усердствовал, что отлично сознавал: он — ничтожество без ума и без талантов, и, чтобы удержаться во главе Фламандского государства, ему надобно мёртвой хваткой вцепиться в французское ярмо.
Французское Бюро разведки уже пообещало ему перед началом фламандских выборов помочь сколотить политическую партию для участия в них.
Когда племянник вышел, Схейк позвал штабного офицера и отдал распоряжение:
— Дать солдатам два дня отдыха в городе. Послезавтра на рассвете переправляемся через Ваал и выступаем на Утрехт.
— Слушаюсь, господин генерал!
.....
Голландия.
Амстердам.
Кэмпбеллен и с ним множество правительственных и военных высших чинов сидели вокруг длинного стола, и лица у всех были мрачны, как грозовые тучи.
Они ещё не успели опомниться от радости по случаю подписания перемирия с Францией, как грянула весть об объявлении войны со стороны Фландрии, — точно тяжкий молот, она оглушила их.
Фламандцы действовали с невероятной стремительностью: всего за неделю они смели три южные голландские провинции и готовы были в любую минуту начать наступление на Амстердам.
А самое убийственное заключалось в том, что у голландского парламента просто не было армии, способной им противостоять.
Голландский военный министр Бломендаль первым нарушил молчание:
— Три тысячи новобранцев будут готовы выступить на следующей неделе. Считая части в Бреде, мы сможем выставить для обороны до шести тысяч солдат...
Голландский парламент располагал возможностью вмиг набрать свыше десяти тысяч рекрутов — желающих взяться за оружие против захватчиков и впрямь было много, — да только некому было их обучить.
Необученные солдаты на поле боя не просто идут на верную смерть: они расстраивают собственные порядки и тащат за собою в могилу и ветеранов.
Голландия за последние годы сперва ввязалась в подавление восстания в Брабанте и потеряла там костяк войск, разбитый франко-австрийскими силами.
А затем бросила все наспех сформированные заново полки в антифранцузскую коалицию; Жозеф же частью перебил их, частью взял в плен, так что назад почти никто не вернулся.
Из тех немногих офицеров, что ещё оставались в стране, большинство угодили за решётку или в изгнание как военные преступники. Голландия практически полностью лишилась какой бы то ни было военной дееспособности.
Не сохрани в рядах оттёртого прежде «патриотами» дворянства нескольких строевых начальников, сейчас и единого рекрута обучить было бы некому.
Кэмпбеллен нахмурился и обратился к военному министру:
— Насколько вы уверены, что сумеете удержать Ваал?
Тот лишь судорожно стиснул трость и ответил:
— Я сам отправлюсь на Ваал руководить обороной.
— Прошу вас прямо ответить мне: насколько вы уверены?
— ...
Бломендаль мог только хранить молчание.
Ныне во всей Голландии было не отыскать и нескольких штаб-офицеров среднего звена, а под ружьём стояли сплошь новобранцы. В такой войне, не яви Господь чуда, кто бы ни командовал, поражение было предрешено.
Дандельс, некогда сам служивший в армии, быстрее других уразумел, где корень беды, и взглянул на Бломендаля:
— А что, если бы мы выпустили офицеров из тюрем?..
Он ещё не договорил, как прочие, словно ножами, полоснули его взглядами и оборвали на полуслове.
Те, кто сидел в тюрьмах, были военными преступниками, которых требовали судить французы, и одновременно — основою соглашения о перемирии с Францией.
Посмей кто выпустить их — французы, того и гляди, в тот же час разорвут договор и прежде фламандцев вломятся в Амстердам.
Да и Кэмпбеллен с прочими знали: этих офицеров упрятал в застенки сам же голландский парламент. Выпусти их сейчас — и нет никакой поруки, что они с чистым сердцем станут сражаться за Голландию.
Кэмпбеллен перевёл взгляд на министра иностранных дел:
— Есть ли ответ от Англии и Пруссии?
Тот, понурив голову, тихо отозвался:
— Они отказались принять нашего посланника.
Голландия только что объявила о расторжении англо-голландского союза. Уж то, что англичане сами не пришли поколотить её, было верхом любезности; каким же чудом они послали бы войска ей на подмогу?
Да и имей англичане даже такое желание, взять солдат им сейчас было решительно неоткуда.
Высшие голландские сановники совещались целый день, но так и не нашли выхода.
Бломендаль поднялся и, поклонившись премьер-министру, произнёс:
— Господин первый министр, я должен ещё ночью выехать в Залтбоммел.
Залтбоммел был ключевым городком-переправой на южном берегу Ваала.
— Да хранит вас Господь.
— Увы, да сжалится Господь над Голландией.
Однако Господь, похоже, не питал большой любви ни к Бломендалю, ни к Голландии.
Четыре дня спустя Схейк приказал подполковнику Вимиру начать форсирование реки. Голландские защитники поднялись было на отпор.
Пусть боевая выучка Фламандской национальной гвардии была и весьма посредственна, но всё же под ружьём у них стояло свыше тринадцати тысяч человек, и костяк составляли бывшие австрийские регулярные части.
Голландские новобранцы, оставшиеся почти без офицеров, рассыпались от первого же натиска. Вимир во главе трёх тысяч передового отряда менее чем за полдня овладел Залтбоммелом.
Когда же подтянулись главные силы Схейка, пал уже и лежащий на том берегу городок Тиль.
Весть о разгроме достигла Амстердама, и Голландия содрогнулась.
От Залтбоммела до Амстердама хоть как-то оборонять можно было один только Утрехт.
А голландский парламент больше не располагал сколько-нибудь боеспособными частями.
Хуже того: последний голландский генерал, способный командовать корпусом, — Бломендаль — в боях на прошлой неделе был ранен осколком ядра и теперь находился при смерти.
В зале заседаний амстердамского парламентского дворца вереница голландских сановников молчала добрых двадцать минут; наконец Кэмпбеллен поднялся, помрачневший, хлопнул по плечу министра иностранных дел и произнёс:
— Господин Бланкен, отправляйтесь на переговоры с фламандцами.
Не прошло и трёх недель после мирных переговоров с Францией, как голландский парламент снова ступил на дорогу перемирия.
(Конец главы)

Комментарии

Загрузка...