Следующие десять минут сотрудники ректората выковыривали перепуганную четверку из самых дальних щелей учебного корпуса.
Лебона обнаружили в мужском туалете на первом этаже – он заперся в кабинке и наотрез отказывался выходить.
Томпсона перехватили у спортивной площадки: он, придерживая ушибленный зад, ковылял к воротам, причитая, что ему срочно нужно к врачу.
Двое других забились в каморку для инвентаря в конце коридора второго этажа. Когда дежурный открыл дверь, они были бледны как смерть и напоминали застигнутых врасплох кроликов.
В кабинет дежурного инспектора их привели в совершенно непотребном виде.
На лбу Лебона красовалась наспех наложенная в медпункте повязка. Кровь уже пропитала первый слой марли, расплывшись грязно-бурым пятном.
Но куда больше внимания привлекало огромное темное пятно на его брюках.
Оно тянулось от паха до самого колена. При ходьбе Лебон нелепо растопыривал ноги, из-за чего влажная ткань издавала противный шуршащий звук.
В воздухе отчетливо пахло мочой. Все это чувствовали, но из деликатности помалкивали.
Опросив нескольких случайных свидетелей, преподаватели быстро восстановили картину произошедшего.
Всю компанию препроводили в кабинет декана.
Помещение было небольшим, и почти все пространство в нем занимал массивный дубовый стол, на котором выстроились настольная лампа под зеленым абажуром, стопки бумаг и бронзовая чернильница.
На стене красовался герб Университета Мудрецов и портрет его основателя.
Пятеро студентов выстроились в ряд. Ивен стоял с краю слева, остальные четверо – справа, сохраняя между собой и ним весьма ощутимую дистанцию.
— Господин декан! Аркам – сумасшедший убийца! Он пришел с холодным оружием! Он хотел меня прирезать! — Тут же заверещал Лебон. Его голос сорвался на визг.
Ивен молча выложил на стол ручку и циркуль.
Сидящий за столом декан поднял взгляд.
Это был суровый мужчина лет пятидесяти, в очках в черной роговой оправе. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад.
Строгий темно-серый костюм-тройка был застегнут на все пуговицы, а галстук повязан безупречным узлом.
Он выглядел так, словно только что сошел со страниц учебника по академическому этикету.
— Довольно. Помолчи, — негромко произнес декан, и Лебон тут же прикусил язык.
Спустя пару минут дверь кабинета снова отворилась, и вошли куратор курса и заведующий кафедрой естественно-научных дисциплин.
Куратора звали Карлс. Мужчина лет сорока, ухоженный, одетый с иголочки.
Его сине-серый костюм сидел безупречно, а на переносице красовались очки в тонкой золотой оправе.
Говоря, он имел привычку деликатно поправлять их указательным пальцем, демонстрируя безупречные манеры.
Из тех преподавателей, которых обожают родители учеников – мягкий, вежливый и всегда принимающий сторону «большинства».
Обстоятельства дела прояснились окончательно.
Четверо устроили групповую травлю одного студента: набросили на голову одеяло и напустили дыма через трубку.
Ивен оказал сопротивление, в результате чего один из нападавших получил легкие ранения.
Выслушав доклад, Карлс посмотрел на четверку хулиганов с легким, хорошо отрепетированным разочарованием.
Не из-за самого факта издевательств, а из-за того, что они так позорно проиграли.
Затем он повернулся к Ивену и произнес тоном, полным высокомерного упрека:
— Аркам, ваше поведение недопустимо. Вы зашли слишком далеко.
Ивен спорить не стал.
Он прекрасно понимал, чьи интересы защищает Карлс.
Отец Лебона был крупным импортером в Восточном районе, Томпсон – надежда университетской сборной по регби, двое других – тоже из приличных семей среднего класса.
А он, Ивен Аркам – нищий студент в поношенной куртке, клейменный позорной болезнью.
На весах Карлса эти чаши изначально не могли быть равны.
Ивен ждал.
Он ждал профессора химии.
Когда дверь открылась снова, в кабинет вошел профессор Монс.
Старик остался верен себе: лысина, очки для чтения на кончике носа, наглухо застегнутая белая рубашка и темно-серый шерстяной жилет.
Он окинул присутствующих строгим взглядом поверх очков, на секунду задержался на Ивене, а затем перевел взгляд на куратора:
— Карлс.
Голос старого профессора звучал тихо, но весомо.
— Дать отпор четверым нападающим – это теперь называется «недопустимым поведением»?
Карлс на секунду лишился дара речи.
Он не ожидал, что Монс вмешается и примет сторону Ивена.
В университете все знали Монса как человека жесткого и холодного, одинаково требовательного ко всем без исключения и никогда не заводившего любимчиков.
Профессор больше не удостоил куратора взглядом и обратился к декану:
— Что скажете?
Декан помолчал, задумчиво постукивая пальцами по столу.
Ему очень не хотелось раздувать этот скандал.
Если история о том, как четверо студентов устроили самосуд над сокурсником, просочится наружу, репутация университета сильно пострадает.
Начнутся жалобы попечительскому совету, публикации в газетах, разбирательства.
— Виноваты обе стороны, — сухо резюмировал декан казенным тоном, будто зачитывал заранее подготовленный протокол.
— Студент Аркам превысил пределы допустимой самообороны, ввязавшись в драку. Ему выносится письменное предупреждение.
— Также вы обязаны написать извинительное письмо напуганным вашим поведением студенткам и выплатить Лебону два доллара в качестве компенсации расходов на лечение.
Два доллара. У Ивена дрогнули веки, но он промолчал.
Если не считать этих двух долларов, все прошло ровно так, как он и рассчитывал.
Он защищался от превосходящих сил противника, а единственный пострадавший отделался парой царапин.
Остальные трое просто немного испугались.
Администрация университета дорожила престижем заведения.
Они не станут применять к нему суровые меры.
— Студенты Лебон и Томпсон, вам также выносится письменное предупреждение, — декан строго посмотрел на четверку справа. — Групповое издевательство над сокурсником порочит честь нашего университета и недопустимо для порядочных молодых людей.
— В следующий раз наказание будет куда более суровым.
И все. Никаких реальных последствий.
Ивен смолчал, видя эту откровенную несправедливость. Он понимал правила игры и знал, что пока не в силах их изменить.
Два доллара – это половина его сбережений, его еда на пять дней.
Но это была приемлемая цена за то, чтобы замять конфликт с руководством.
— Согласны ли вы с решением администрации? — Спросил декан.
Все пятеро послушно хором ответили:
— Согласны.
На этом инцидент исчерпал себя.
По крайней мере, формально.
Студенты разошлись по аудиториям.
Лебон из-за казуса с брюками сразу отпросился домой.
Когда он понуро семенил по коридору к выходу, повязка на его лбу и мокрое пятно пониже пояса выглядели одинаково живописно.
Прохожие провожали его взглядами, но никто не смеялся.
Не из жалости – из страха.
Ивен шел на занятия позади профессора Монса.
Коридор был длинным, их шаги эхом отдавались от мраморного пола – вразнобой, но в одном направлении.
За все время профессор Монс обронил лишь одну фразу:
— Учитесь прилежно.
Ивен молча кивнул.
Когда он открыл дверь аудитории, сорок пар глаз разом уставились на него.
Разговоры мгновенно стихли.
Но эта тишина отличалась от вчерашней.
Вчера его провожали презрительным шепотом, сегодня – испуганным, затаенным дыханием.
В каждом взгляде читалось изумление.
Старый холщовый портфель Ивена висел на плече, а порванная лямка была наспех связана веревкой.
На боку портфеля красовалось бурое пятно засохшей крови, резко выделяясь на серой ткани.
Под прицелом десятков глаз он прошел к своей парте на заднем ряду и спокойно сел.
Положил портфель перед собой, достал книги и тетради с таким видом, словно ничего примечательного не случилось.
Профессор Монс поднялся на кафедру, открыл конспект и окинул взглядом аудиторию:
— Вчера мы разбирали применение соединений тяжелых металлов в медицине.
Он взял мел и вывел на доске две формулы.
— Кто из вас может назвать формулы каломели и сулемы, их валентность, растворимость, а также объяснить, почему первую принимают внутрь, а вторая смертельно ядовита и используется только наружно?
В отличие от вчерашнего дня, Ивен не стал дожидаться, пока повиснет неловкая пауза.
Он сразу поднял руку:
— Профессор, я отвечу.
Монс кивнул.
Ивен поднялся и заговорил уверенно и четко:
— Каломель – это хлорид ртути (I), формула Hg2Cl2. Ртуть в ней одновалентна. Она практически нерастворима в воде, обладает мягким действием, ранее применялась как слабительное и противоглистное средство, допускается к приему внутрь в малых дозах.
— Сулема – это хлорид ртути (II), формула HgCl2. Ртуть в ней двухвалентна. Она легко растворяется в воде, диссоциируя с высвобождением ионов Hg2+, которые вызывают коагуляцию белков и уничтожают микроорганизмы. Из-за этого она крайне токсична и находит применение исключительно в качестве наружного антисептика и раствора для промывания ран.
— Ключевое различие кроется в степени окисления и растворимости.
— Hg2Cl2 почти не диссоциирует и выводится из пищеварительного тракта в неизменном виде, не нанося вреда.
— HgCl2 же легко распадается на ионы, которые мгновенно разрушают живые ткани, приводя к необратимым поражениям почек и желудка.
Профессор Монс удовлетворенно кивнул:
— Отлично. Очень глубокое понимание сути.
Первая половина дня пролетела в привычных заботах.
После химии была физика, а за ней – лекция профессора Приса по биологии.
Тайный вампир стоял у кафедры. Свой дорожный плащ с капюшоном он сменил на элегантный темный жилет, а окна в аудитории, как обычно, были наглухо занавешены.
Он говорил неторопливо, низким, обволакивающим голосом, время от времени вычерчивая на доске анатомические схемы с точностью типографского станка.
Ничего подозрительного.
Он ни разу не выделил Ивена взглядом, не сделал ни единого намека, ведя себя исключительно вежливо и сдержанно – как истинный ученый.
Если бы не статус «Низший вампир 2%» в системном окне, Ивен сам бы решил, что у него разыгралось воображение.
В обеденный перерыв Ивен устроился за столом в столовой, неся на подносе свой сытный обед за двенадцать центов:
черный хлеб, масло, бобовую похлебку, молоко и яблоко.
Вокруг него снова образовался вакуум.
Столы в радиусе двух метров пустовали, словно невидимая стена отделяла его от остальных студентов.
Однако характер шепотков за спиной изменился.
Вместо привычных «сифилис», «грязный» и «больной» теперь то и дело звучали слова: «банда», «вышибала», «мафия», «говорят, у него связи в порту» и «он носит с собой нож».
Ивен спокойно жевал хлеб, чувствуя себя вполне комфортно.
Слухи всегда опережают реальность.
В воздухе повеяло знакомым ароматом сандала и бергамота.
Профессор Прис бесшумно, словно легкий ветерок, опустился на стул напротив. Его поднос опустился на стол без единого звука.
— Как ваши дела сегодня? — Спросил он будничным тоном, словно интересовался погодой.
Ивен отложил хлеб, и на его лице тут же отразился неподдельный восторг:
— Прекрасно, профессор! Я чувствую себя невероятно сильным!
Он понизил голос, но восторженные нотки так и прорывались наружу:
— Вчера я даже ходил в порт подработать грузчиком, таскал мешки пять часов кряду! И совсем не устал! Мое тело будто наливается силой каждую секунду!
Он сжал кулак и заговорщицки добавил:
— А сегодня я так проучил тех бездельников, что лезли ко мне с издевками!
Прис тихо хмыкнул, подцепил вилкой кусочек жареной рыбы и отправил в рот.
Его пронзительные голубые глаза за стеклами очков оценивающе скользнули по Ивену, будто он изучал результаты лабораторного анализа.
— Заметили ли вы какие-то странные позывы или другие побочные эффекты?
Ивен озадаченно потер подбородок, изображая напряженную работу мысли.
Перед лицом могущественного вампира не стоило откровенно лгать.
Лучшая ложь – это тщательно отобранная правда.
— Было очень жарко. Появилась непреодолимая тяга к движению. И еще сахар в крови, видимо, упал – голод просто зверский.
Он замялся на секунду:
— Пожалуй, это все.
Уголок губ Приса едва заметно дрогнул в намеке на улыбку:
— Хорошо. Продолжайте хорошо питаться.
Он отложил приборы, промокнул рот салфеткой и как бы невзначай спросил:
— К слову, вы ведь не принимали другие лекарства в эти дни?
Ивен смущенно поскреб затылок:
— Ну... принял немного ртутных пилюль и аспирин. Вчера, когда выпил ваши лекарства поверх них, все тело прямо огнем жгло.
Прис пристально посмотрел на него:
— Когда принимаете мои препараты, забудьте об остальной химии.
Ивен покорно кивнул:
— Слушаюсь.
После этого Прис поднялся и покинул столовую.
Его изысканный обед за двадцать центов остался почти нетронутым: большая часть жареной рыбы и овощей так и лежала на тарелке.
Разве что стакан молока был пуст.
Ивен дождался, пока фигура профессора скроется за дверью, и невозмутимо придвинул его поднос к себе.
Рыба еще не остыла, а масло на овощах не успело застыть.
Он аккуратно переложил остатки еды в свой пустой поднос, прикрыл сверху тарелкой и соорудил импровизированный сверток.
Обед за двадцать центов – глупо разбрасываться такой роскошью.
Вернувшись в свою лабораторию, Прис запер дверь и в полумраке тихо, торжествующе рассмеялся.
Смех был негромким и коротким, но в нем слышалось и нетерпение, и жадность, и холодный расчет охотника, который наконец удостоверился в ценности своей добычи.
Его помощница, невзрачная женщина в белом халате, стоявшая у шкафа с журналами учета, удивленно подняла голову, услышав этот смех.
— Ну надо же, — Прис снял очки и принялся медленно, с явным удовольствием протирать линзы краем рубашки. — Он не превратился в чудовище. Напротив, его организм полностью усвоил сверхъестественные свойства волшебного зелья.
На обычно бесстрастном лице помощницы отразилось крайнее изумление:
— Усвоил?
Прис кивнул, водрузил очки обратно на переносицу, и его голубые глаза лихорадочно блеснули:
— Я чувствую это. В его теле зародилась сила вампира. Пока она ничтожно мала, но она там есть.
Он подошел к рабочему столу и достал из ящика деревянный пенал.
В нем лежали стеклянные предметные слайды, на каждом из которых виднелся тонкий мазок бурой жидкости – кровь Ивена, взятая вчера вечером и прошедшая специальную обработку.
— Никаких мутаций, никакой жажды крови, он даже не боится солнечного света.
— Напротив, у него повысилась агрессия, а регенерация тканей ускорилась в разы.
Он поднял одно стекло к свету лампы, и его улыбка стала шире:
— Малокровие как побочный эффект даже не проявилось. Качество его крови только улучшилось.
Он вернул слайд на место, оперся руками о край стола и взволнованно прошептал:
— У него абсолютный иммунитет к побочным эффектам.
— Клянусь Прародителем, мне наконец-то улыбнулась удача встретить столь редкий феномен.
Помощница затаила дыхание и тихо спросила:
— Господин... тогда, может, запереть его здесь?
Прис замолчал.
В одно мгновение его восторг улетучился, словно перекрыли невидимый кран.
Взгляд голубых глаз вновь стал холодным и расчетливым.
— Нет нужды.
Он подошел к окну, приложил ладонь к плотной портьере, словно пытаясь уловить тепло солнца снаружи, и негромко произнес:
— Сперва нужно осторожно выяснить, в чем именно секрет его конституции. И не стоит ли за ним кто-то еще.
Он сделал паузу, и его тон стал зловещим:
— Не забывай, чем закончилась наша затея в Инсмуте.
Помощница вздрогнула и поспешно опустила голову, не смея возражать.
Тогда они получили не просто проваленный эксперимент.
То была настоящая бойня...

Комментарии

Загрузка...