Е Сяотянь как раз вовсю швырял всякий хлам в мусорный ящик, когда в комнату ввалился Цзян Цзыци с большим рюкзаком за плечами.
Цзян Цзыци появился точно так же, как Лу Жань — внезапно, без всяких предупреждений, с мощным напором распахнув дверь ударом ноги. За все четыре года в университете Е Сяотянь обзавёлся друзьями, которых мог назвать настоящими пацанами, всего-то в количестве двух человек, но он считал, что этого вполне достаточно — по крайней мере, все они действительно воспринимали друг друга как братья.
Такого поворота событий Е Сяотянь никак не ожидал. Он понятия не имел, какая муха укусила Лу Жаня и Цзян Цзыци, что они оба как по команде припёрлись сюда.
Е Сяотянь познакомился с Лу Жанем из-за того, что они оба то и дело нарушали университетские правила, за что их постоянно таскали в студенческий отдел на воспитательные беседы. Со временем они и сошлись.
В те времена Ван Цзюнь был всего лишь захудалым куратором, а пресловутым заведующим студенческим отделом работал толстяк по имени Ван Тун.
Ван Тун прославился на весь университет своей страстью заставлять студентов писать объяснительные. Он даже провёл глубокое исследование, как помешать учащимся скачивать чужие объяснительные из интернета, и опубликовал потрясшую весь вуз научную статью, где выступал за написание объяснительных прямо на месте, да ещё и с обязательным использованием ключевых слов — прямо как на экзамене по сочинению в старшей школе. Этот пространный исследовательский труд на добрых десять тысяч иероглифов вывесили на университетском стенде объявлений. Студенты выли на все лады, чувствуя, что их жизни постигли невиданные заморозки, и с той поры предавались глубокой скорби.
Е Сяотянь впервые повстречал Лу Жаня как раз в процессе написания такой объяснительной. В тот момент парень отчаянно рылся в памяти в поисках хоть каких-нибудь слов, чтобы восславить Партию, восславить школу, восславить учителей, но, исчерпав весь свой скудный запас красноречия, выдавил из себя всего несколько сотен иероглифов, что было бесконечно далеко от требуемых Ван Туном трёх тысяч. А вот у сидевшего по соседству Лу Жаня, склонившего голову и ожесточённо скрипевшего зубами за усердным письмом, скорость была такая, что её без преувеличения можно было назвать потрясающей воображение.
Е Сяотянь искренне восхитился: — Братуха, ты просто зверь.
Лу Жань понизил голос и хихикнул: — Написание объяснительных — это высокое искусство. Я строчил их с самой началки и до университета, можно сказать, и в дождь, и в бурю. Если б я сохранял все черновики, уже смог бы издать Полное собрание объяснительных. Когда напишешь сочинения такого рода раз сто, волей-неволей начнёшь строчить как бог.
Е Сяотянь скосил глаза на курившего за дверью кабинета Ван Туна и тихо спросил: — Как добиться того, чтобы мысли текли рекой? Есть какой-то секрет?
Лу Жань украдкой глянул на чужую объяснительную и яростно затряс головой: — Вечно восхвалять Партию и Родину — дохлый номер. Как ни расписывай всё в самых ярких красках, три тысячи иероглифов не наскребёшь. Повествования в школе писал? Распиши весь свой преступный процесс от и до, а в конце добавь фразу: я осознаю свою вину. Вот тебе и объяснительная. Конечно, если хочешь копнуть глубже, можно продолжить и заглянуть в будущее. Написать что-нибудь в духе: осознав ошибку, можно искупить её, а впредь я обязательно оправдаю тяжелый труд учителей и заботу Партии, внесу свой вклад в социалистическую модернизацию и всё в таком духе.
Е Сяотянь сроду не думал, что объяснительные можно писать вот так, наобум, и поднял вверх большой палец, выражая восхищение: — Жестко. Сегодня вечером с меня пиво у Северных ворот. Я — Е Сяотянь.
Лу Жань лукаво заиграл бровинями и самодовольно ухмыльнулся: — Заметано, я — Лу Жань. Из пива бери не Сюэхуа, а Циндао, Сюэхуа слишком водянистое.
Вот так Е Сяотянь и сошлся с Лу Жанем. Наверное, именно потому, что оба они оказались в одинаково бедственном положении, им так легко было стать собутыльниками по несчастью.
А с Цзян Цзыци Е Сяотянь и Лу Жань познакомились потому, что Ван Тун решил: нужно приставить к парочке вечно дерущихся и прогуливающих прогульщиков кого-нибудь из отличников, чтобы те держали их в узде на повседневных занятиях и в быту, — и придумал метод перевоспитания через влияние хороших учеников. Однако толстяк Ван Тун в страшном сне не мог представить, что Цзян Цзыци не только не исправит Е Сяотяня с Лу Жанем, а наоборот, сработает поговорка с кем поведешься, от того и наберешься: он проникся с ними духом противоречия и покатился по наклонной. Эта циничная шайка из двоих человек в итоге превратилась в троицу, тайком творившую немало крамольных дел. Стоило парням выкроить свободную минуту, как они мчались в закусочную у северного ночного рынка, чтобы пропустить по кружке пива и как следует пройтись по всему руководству института. Хозяин забегаловки, считавший этих троих студентов чересчур буйными, всегда усаживал их в самый дальний угол, смертельно боясь, что если их разговоры просочатся наружу, его заведение в один прекрасный день обвинят в укрывательстве революционных бунтарей.
Как-то раз Цзян Цзыци заявил, что хочет сесть за столик у окна, но хозяин уперся рогами и ни в какую не соглашался, неся чушь о том, что это помешает остальным посетителям. Цзян Цзыци не стал с ним спорить, вытащил длинную скамью, плюхнулся на неё, хлопнул по столешнице и процедил сквозь зубы: — Тоже мне, дым коромыслом, ночная забегаловка. Чему тут мешать?
Хозяин продолжал гнуть своё, и тогда Цзян Цзыци принялся отчитывать его на чем свет стоит, устроив полноценный политинформационный урок. Начать решил прямо с самого владельца забегаловки.
Цзян Цзыци сокрушался, что стоит ему бросить пару общих фраз о свободе слова, как хозяина забегаловки уже прошибает дрожь — до чего же жалкое зрелище представляет собой современное общество.
Владелец стоял рядом, слушал едкие насмешки Цзян Цзыци, скрипел зубами от злости и так трясся со скомканным половником в руке, что едва не сорвался, чтобы отлупить наглеца по первое число.
Е Сяотянь с Лу Жанем искренне восхищались всевозможными талантами Цзян Цзыци, особенно его умением толкать умные речи, поэтому оба звали его не иначе как батюшка Цзян. Хотя Цзян Цзыци состоял в партии, Е Сяотяню вечно казалось, что в душе у того затаился бунтарь.
По правде говоря, студентам свойственна одна общая слабость: они слишком высокого о ни о себе мнения. Ни черта не смысля в политике и текущих событиях, они обязательно строят из себя знатоков и слепо критикуют всё подряд. Цзян Цзыци как раз был из таких. Задирая нос из-за должности председателя студсовета, он вёл себя надменно и свысока поглядывал на окружающих. Ван Тун во веки веков не смог бы понять, с какой стати заносчивый донельзя Цзян Цзыци вообще обратил внимание на таких бездарных студентов, как Лу Жань и Е Сяотянь.
Ворвавшись в общежитие, Цзян Цзыци швырнул рюкзак на стол и, тяжело отдуваясь, произнес: — Какие еще мечты? Чьи мечты?
Лу Жань и Е Сяотянь ошеломленно уставились на него и в один голос выпалили: — Батюшка Цзян, ты какого черта здесь забыл? Разве ты не должен быть на работе?
Цзян Цзыци выхватил сигарету изо рта Лу Жаня и прикурил. Совершенно небрежно и буднично он бросил: — А вы разве пошли работать? На этой каторге пахать — да я сам себе враг, что ли?
Лу Жань поднял большой палец и цокнул языком: — Батюшка Цзян, мастерство метать громкие фразы у тебя растет не по дням, а по часам. Это мы работу найти не можем, а ты у нас такой талантливый, разве у тебя в кармане не лежало предложений от нескольких крупных компаний?
Цзян Цзыци придвинул стул и уселся. Закинув ногу на ногу, он с лихим видом выпустил дым и с полнейшим презрением произнес: — Да сдались мне эти сраные офферы, ломаного гроша не стоят.
Лу Жань снова поднял большой палец и восхищенно цокнул языком: — Ну ты и псих.
Е Сяотянь вдобавок показал ему средний палец и со вздохом заметил: — Зверь.
Цзян Цзыци отмахнулся, будто совершил пустяковый поступок, и процедил сквозь зубы: — Об этом и говорить не стоит.
Лу Жань вытащил другую сигарету, чиркнул зажигалкой и принялся дымить на пару с Цзян Цзыци, отчего воздух в комнате сделался совсем сизым.
Успокоив нервы, Лу Жань недоверчиво посмотрел на Цзян Цзыци и покачал головой: — Слышь, батюшка Цзян, ты часом не рехнулся? Выбросил на помойку то, о чем другие в сладких снах мечтали.
— Да что толку в этих бумажках? — твердо бросил Цзян Цзыци.
Е Сяотянь беспомощно пожал плечами и горько усмехнулся: — Батюшка Цзян, вообще-то тебе вовсе не обязательно было так поступать ради нас. Твое будущее куда важнее. После выпуска все расходятся кто куда — это неизбежно. Будь у меня нормальная работа, я бы дурью не маялся. Верно, Лу Жань?
Лу Жань кивнул: — Само собой, найди я работенку, давно бы слинял. Я вот сижу тут ровно потому, что устроиться не смог, а возвращаться домой очкую. Вот и позвал Сяотяня скооперироваться — снять хату на двоих хоть по аренде вполовину дешевле выйдет. Ты-то, батюшка Цзян, какого лешего к нам привязался? Самоубийством решил заняться? Институт позади, разошлись по-хорошему — и вали на свою службу.
Цзян Цзыци продолжал дымить, жестом показывая, что его героический поступок не стоит и выеденного яйца. Выпустив длинную струю дыма, он с абсолютно серьезным видом заявил: — Заранее предупреждаю: я это сделал не ради кого-то, а исключительно для себя. К тому же работа в крупной корпорации еще не гарантия светлого будущего. Мы же с вами уговаривали: после выпуска либо вместе идем трудиться, либо вместе остаемся безработными.
Е Сяотянь ошарашенно заморгал: — Когда это мы такое болтали? Чего-то я не припомню.
Лу Жань со своей фирменной дурацкой ухмылкой растянул рот в улыбке и поддразнил: — Да мало ли что мы под пиво ляпали, разве ж это можно всерьез воспринимать? Ты же у нас всегда такой рассудительный, сем раз отмеряешь, с какого перепугу в этот раз такая дурь в голову ударила? Если ты тоже без копейки останешься, кто потом меня... то есть нас спасать будет?
Цзян Цзыци подколол его: — Ой, смотри на свои запросы. Если б ты, Лу Жань, мог с голодухи помереть, демографическая проблема в Китае решилась бы еще сто лет назад.
Лу Жань грохнул со смеху: — Твою мать, не думал, что я еще и Родине пользу принесу. Значит, не зря в универе штаны просиживал, а? Стоп, если я сдохну, мне от этого ни холодно ни жарко, так что, батюшка Цзян, дуй-ка ты обратно на работу — хоть подстрахуешь братву, если что. — С этими словами он глянул на Е Сяотяня: — Мы ведь и правда такого не говорили, да, Сяотянь?
Цзян Цзыци нетерпеливо оборвал его: — Плевать, говорили или нет, я просто хочу развеяться в хорошей компании, так вы со мной или нет? На самом деле после собеседований Цзян Цзыци получил приглашения от нескольких крупных фирм и даже выбрал одну из них для трудоустройства, но из-за неувязок в первый же рабочий день психанул и уволился. Пару дней назад он окрыленный явился в контору, но никак не ожидал, что начальство с порога решит проучить новоиспеченного выпускника — его заставили мыть туалеты, да притом по всей компании, прикрываясь лозунгами о корпоративной культуре и о том, что новички должны забыть про гордость и уметь терпеть любые лишения. Цзян Цзыци, гордый обладатель диплома престижного вуза и бывший председатель студенческого совета, был слишком высокомерен, чтобы снести подобное унижение на первой же работе, поэтому взорвался прямо на месте, послал всех куда подальше и ушел, хлопнув дверью.
Е Сяотянь тоже попытался вразумить друга: — Батюшка Цзян, возвращался бы ты на работу. Быть практичным — это неплохо.
Цзян Цзыци треснул ладонью по спинке кровати, вмиг сбросил шутливый тон и процедил с железобетонной серьезностью: — Тошно мне от этого пресного спокойствия, тошно терпеть унижения. Устроиться на хлебное место и горбатиться там до седых волос — по мне так это путь в никуда, сплошная серость. Я хочу сломать систему, хочу, чтобы жизнь заиграла красками. Я променяю мелкие перспективы на великие и займусь своим делом.
Цзян Цзыци принадлежал к тем гордецам, что не желали ходить у кого-то в холуях. Стоило обществу попытаться сломать его об колено, как он шел в контратаку сломя голову, твердо решив дать сдачи.
Лу Жань отвисшей челюстью уставился на Цзян Цзыци.
Е Сяотянь вытаращил на него глаза в полном онемении.
Придя в себя, Лу Жань выдал: — Охереть, батюшка Цзян, да ты скрытный карьерист. Бизнес у тебя с языка срывается так легко, будто стакан воды выпить. Сразу предупреждаю: в твои авантюры я ввязываться не собираюсь.
Цзян Цзыци с суровым лицом отрезал: — Я всё хорошенько обдумал: лучше рискнуть всем, чем гнуть спину на дядю, выслушивать окрики, как дворовая собака, и растерять последние крохи самоуважения. Мы и так голы как соколы, терять нам нечего, бояться нечего.
Случившееся при выходе на работу напрочь отбило у Цзян Цзыци остатки самоуважения, превратив его гордость в пыль, и с той поры он возненавидел саму идею работать по найму лютой ненавистью. Впоследствии, стоило ему заговорить о той фирме, он покрывал её трехэтажным матом: с какого перепугу новичок обязан драить сортиры на всю компанию, и что это за блядская корпоративная культура, которую они еще и бесстыдно именуют личным примером и закалкой характера? Компания, что самоутверждается за счет унижения сотрудников и держит персонал за бессловесный скот, — не более чем кусок дерьма.
Лу Жань хмыкнул: — Батюшка Цзян, сытый голодного не разумеет. Ты знаешь, сколько выпускников сном и явлением видят работу в крупных корпорациях?
Е Сяотянь тоже горько усмехнулся: — Раз подвернулось нормальное место, шёл бы ты, батюшка Цзян, трудиться потихоньку. Я во всяком случае сроду не слыхал, чтобы кто-то с ходу после униформа поднял бизнес с нуля — смотри, как бы в конце не остаться без штанов и по уши в долгах.
Цзян Цзыци похлопал Лу Жаня и Е Сяотяня по плечам и подбодрил: — Кончайте ныть, боевой дух включайте. На самом деле эти гиганты не так хороши, как вы малюете, да я и не замахиваюсь на масштабные проекты. Просто тошно на дядю пахать. Организуем втроем какое-нибудь мелкое дельце, и отлично.
Видя, что уговоры не действуют, Лу Жань махнул рукой и сдался. Он пожал плечами и со смешком протянул: — Батюшка Цзян, с таким амбициозным видом ты вылитый старик Цзян из телесериалов. Кстати, признайся, ты часом не его прямый потомок?
Цзян Цзыци скривился: — С чего бы? Иначе как бы меня в партию приняли.
Лу Жань продолжал нести чушь со счастливой физиономией: — А то нет?
Цзян Цзыци хохотнул в ответ: — Твою мать, Лу Жань, хорош фантастики перечитывать. Меньше занимайся тут подростковым бредом. У нашей партийной организации проверки жесткие, при вступлении всю родословную до третьего колена перерыли. Моя биографии чиста как слеза, я — славный член Коммунистической партии.
— Судя по твоему алчному и рожавшемуся для предательства выражению лица, из тебя бы вышел отличный полицай — какая карьера пропадает, братуха, — заржал Лу Жань.
— Уж всяко лучше тебя, озабоченного маньяка, — парировал шуткой Цзян Цзыци и, взмахнув руками, полез в драку. Они явно привыкли шутить на грани фола, сыпать сальными шуточками и матом, и оттого в них давно уже не осталось ничего от степенных студентов.
Лу Жань принял боевую стойку и ухмыльнулся: — Ну давай, покажи класс. Чего язык-то трепать, аргументы кончились, в ход кулаки пошли?
Цзян Цзыци рассмеялся: — Если можно дать в морду, к чему лишние базары? Насилие порой — лучший способ решения проблем.
— С чего ты взял, что я тебе проиграю? Да и вообще, новоиспеченный председатель студсовета — и сразу с кулаками лезет, дурная слава пойдет.
— Если я набью тебе морду, заголовки газет напишут: председатель студсовета сурово покарал наглеца во имя справедливости. Чем плохо?
— Какая тут справедливость? Драка есть драка, никакой справедливости в ней сроду не было. Старик Цзян погорел именно на этом.
— Ого, решил со мной терминами покидаться? Сегодня я покажу тебе, как надо совмещать дипломатию с грубой силой...
И оба, засучив рукава, принялись толкаться и бороться прямо посреди комнаты. Е Сяотянь полностью проигнорировал их возню и продолжил паковаться.
Освободив в рюкзаке место под корочку диплома, он наконец закончил сборы. Закинув рюкзак за плечи, он прервал перепалку Цзян Цзыци и Лу Жаня.
Е Сяотянь шумно выдохнул и с легкой ностальгией произнес: — Я готов. Валим отсюда? Жалеть тут точно не о чем.
Лу Жань швырнул окурок и лениво закинул руки за голову: — Куда путь держим?
Цзян Цзыци перевел дух и небрежно предложил: — Слушайте, а махнем в выпускное путешествие? Не зря же говорят: прочти десять тысяч книг, пройди десять тысяч ли. Книг мы начитались выше крыши, осталось только дороги одолеть. Развеяться и мир посмотреть — самое то.
Лу Жань ухмыльнулся: — Путешествие нынче влетит в копеечку. Боюсь, мы сдохнем с голоду на обочине, еще до того как мир посмотрим. Батюшка Цзян, давай ближе к делу — например, двинем на ярмарку вакансий с резюме наперевес. Кстати, раз уж зашла речь, проведи мастер-класс по прохождению собеседований, у тебя в этом деле опыта побольше.
Цзян Цзыци пожал плечами: — Какой у меня опыт? Я всего-то в трех компаниях побывал.
Лу Жань опешил и горько усмехнулся: — Батюшка Цзян, твои слова звучат как издевка. Три конторы обошел — во всех трех прошел. А мы резюме раскидали до судорог в руках, языки стерли на интервью, а на выходе — пшик. У Небес явно глаза на затылке.
Цзян Цзыци покачал головой: — Хорош разводить демагогию. Идете или нет? Братья мы в конце концов или нет, универ закончили, а вместе так никуда и не выбрались — обидно же. Грех упускать шанс оторваться по полной.
Е Сяотянь поднял глаза к потолку, немного подумав, и пробормотал: — Я бы не против съездить на море. Но если вспомнить о насущном хлебе насущном, сначала лучше скинуться на съемную квартиру, а потом сразу рвать на ярмарку вакансий искать хоть какую-то работенку. На худой конец — подработки. Сперва надо выживание обеспечить, а дальше видно будет.
Цзян Цзыци сладко потянулся. Услышав только то, что Е Сяотянь хочет на море, он пропустил мимо ушей всё остальное и воодушевленно выпалил: — Море — это отлично, значит, едем на Хайнань! У меня в кармане чуть больше двух тысяч юаней. А у вас?
Видя, что Цзян Цзыци настроен серьезно, Лу Жань решил, что проветриться и впрямь не помешает. Он похлопал себя по рюкзаку: — С учетом выручки за макулатуру у меня тоже около косаря наберется.
Е Сяотянь беспомощно развел руками, указав на две коробки с ненужными книгами в углу, и виновато улыбнулся: — У меня поменьше, осталось всего восемьсот с хвостиком. А с этого барахла много не выручишь — от силы десятку сбросят.
Цзян Цзыци шумно выдохнул, прикинул что к чему в уме и протянул: — На эти гроши даже билеты на самолет до Хайнаня не купишь. Даже если доедем, на обратный путь не останется.
Лу Жань внезапно щелкнул пальцами, словно его осенило, и с сияющим видом предложил: — А давайте на Хайлин? Туда ни лететь, ни плыть не надо, на поезде можно добраться. Хоть на краю света мы там не окажемся, но своя романтика имеется. Я на форуме читал отзыв — место хвалят. Главное — по словам пользователей, концентрация красоток на пляже просто зашкаливает.
Цзян Цзыци презрительно фыркнул: — Ты туда морем любоваться едешь или девиц разглядывать? С твоим бабником-характером ты еще влелетишь в историю из-за какой-нибудь юбки.
Е Сяотянь вспомнил, как недавно Лу Жаня бросила подружка с художественного факультета, и усмехнулся: — Он уже один раз влетел.
Лу Жань со смешком попытался оправдаться: — То был чистой воды несчастный случай, понимаете? Порхать по цветникам и изредка быть ужаленным пчелой — в порядке вещей.
Цзян Цзыци подколол его: — Пчела прискакала жалить тебя верхом на породистом жеребце — хорош же ты, Лу Жань.
Е Сяотянь добавил: — Вот именно. Барышни с художке славятся своим прагматизмом, какого черта тебя понесло к ним клеиться? Сами себе проблемы создали.
Цзян Цзыци хлопнул Лу Жаня по плечу: — Сяотянь дело говорит. Сам виноват, Лу Жань. И вот результат: вся репутация насмарку. Перед самым выпуском тебе переломали легенду о том, как ты проходишь сквозь сотни цветов, не задев ни единого лепестка.
Лу Жань проворчал: — Рждите, продолжайте язвить. Просто зеленого винограда не пробовали. Пусть вечной любви не вышло, но хоть воспоминания остались. А вы? Четыре года в универе — и ни единого романа, позорники.
Цзян Цзыци залился смехом: — Разве это роман? Чистой воды разводняк. Ты ей показался забавной игрушкой на пару раз, давно пора было морально готовиться к отставке.
Не выдержав натиска, Лу Жань поспешно перевел стрелки: — Мы вообще-то про юг говорили? Глядишь, и романтическое приключение обломится.
Цзян Цзыци скривился: — Какой еще юг? Ты себя Айсингёро возомнил? Цинская династия давно в прошлом.
Прервав неловкую перепалку, Е Сяотянь приказал: — Меньше болтовни, выдвигаемся.
И вот, подначивая друг друга наперебой, эта троица пустилась во все тяжкие, решив совершить безрассудное выпускное путешествие на последние гроши.
В тот момент Е Сяотянь из глубины души был благодарен Лу Жаню и Цзян Цзыци. В этот день обязательного расставания со школьными стенами он хоть и держался молодцом, внутри его душу раздирала полная неразбериха — он понятия не имел, куда податься. Появление Лу Жаня и Цзян Цзыци с их взбалмошной идеей рвануть в поездку прозвучало как спасательный круг, вмиг облегчивший тяжесть на сердце, подаривший чувство локтя и надежду на то, что впереди еще есть дела. Хотя вслух он твердил, что нельзя так безрассудно транжирить время, в глубине души он сгорал от нетерпения в ожидании этой поездки. А что будет после — да пошло оно всё к черту.
Е Сяотянь страшился в одиночку погружаться в плавильный котел взрослой жизни: он еще не успел собраться с духом, как студенческая пора пролетела быстрее пущенной стрелы.
Неожиданное появление Лу Жаня и Цзян Цзыци в день расставания с альма-матер стало для него двумя лучами света, принесшими долгожданное тепло посреди растерянности перед лицом этого холодного мира.

Комментарии

Загрузка...