Вошедший сегодня накрасился куда скромнее, чем когда-то.
В прошлом его сестра болела сифилисом, и, чтобы самому сойти за больного, он нарочно наносил тяжёлый грим и притворялся заражённым.
Каждый день даже мазал кожу снадобьем, вызывавшим нарывы.
Теперь же лицо было чистым — ни следа прежних язв и шрамов.
Муволь.
Он состоял в Хаомэнь, а внутри организации принадлежал к школе, чьей основой были постоялые дворы и дома развлечений.
Муволь был одним из руководителей Павильона Красных Теремов.
Павильон Красных Теремов входил в пятёрку школ Хаомэнь наряду с Палатой Золотой Крови, Вратами Воров, Школой Азартных Игр и Школой Пяти Смертоносных Пальцев — и среди них считался одной из старейших и центральных сил.
Причина была проста.
Сам Хаомэнь когда-то вырос именно из домов развлечений.
И по сей день Павильон Красных Теремов обладал внутри организации большим влиянием.
Поэтому и брат с сестрой, Муволь и Мухва, занимавшие в нём высокое положение, имели немалый вес.
И сейчас Муволь сидел напротив Чин Чхонхи.
— Давно не виделись, благодетель.
Он сидел с изящной, почти аристократической осанкой и почтительно склонил голову.
Местом встречи стал большой зал совещаний Павильона Белого Цилиня.
Но присутствовали здесь только трое: Муволь, Чин Чхонхи и Чегаль Лин.
Что неудивительно.
Это было собеседование по поводу перехода Муволя на службу в Павильон Белого Цилиня.
— Я тоже рад, что вы здоровы. Судя по коже, даже следов от нарывов не осталось.
— Ха-ха-ха. Боевые искусства нашего Павильона из направления Сохранения Молодости прекрасно отбеливают кожу. Большинство шрамов и повреждений со временем исчезают полностью.
— И всё же хорошо, что вы оправились без последствий.
На мгновение на лице Муволя появилось неподдельное волнение.
Мальчик, который когда-то спас жизнь его сестры, так вырос.
«Вот уж действительно. Как и говорят, вырос в редкостного красавца».
Глубокие черты лица, мягкая линия губ.
Большие глаза будто всегда чуть влажные, нос — тонкий и изящный.
Кожа светлая, словно луна глубокой ночью. Среди мужчин и женщин-артистов Павильона Красных Теремов не нашлось бы человека такой красоты.
К тому же от него исходило странное тепло. В отличие от Божественного Врача Белого Цилиня, чьё присутствие невольно заставляло людей напрягаться и держать дистанцию, Чин Чхонхи скорее располагал собеседника и заставлял опустить внутренние засовы.
Тут Чегаль Лин напомнил:
— Хи. Мы ведь позвали его не ради подобных разговоров.
— Ах, простите, учитель. И вас, господин Муволь, тоже прошу простить. Тогда... начнём собеседование?
Собеседование.
В этом мире самого такого слова почти не употребляли.
Обычно говорили просто: «встретимся и посмотрим на человека».
Поэтому, когда Чин Чхонхи впервые заявил, что проведёт собеседование, даже Чегаль Лину стало любопытно, что именно он собирается делать.
— Ничего особенного. Для начала... хотелось бы услышать, почему вы решили поступить именно в Павильон Белого Цилиня.
И началось собеседование в стиле профессора Чина — только в декорациях уся.
***
За годы в мире гор клинков и лесов мечей Муволь успел пережить многое и не раз пройти рядом со смертью.
Но он готов был поклясться: настолько растерянным, как сегодня, не чувствовал себя никогда.
Почему?
— Вы просыпаетесь утром и обнаруживаете, что ваши руки и ноги превратились в драконьи. Что будете делать?
— Вы сын главы одного из Восьми Великих Кланов. Вы уехали далеко за пределы Центральных равнин учиться, а затем узнаёте о смерти отца и возвращаетесь домой. В завещании сказано: всё имущество достаётся одному из слуг, но сын может выбрать из наследства ровно одну вещь. Что вы возьмёте?
Началось с каких-то совершенно несуразных задач.
А дальше пошло ещё веселее.
— Как вы обычно справляетесь с гневом?
— Как относитесь к травле и личным притеснениям внутри организации?
— Что было самым трудным на прежнем месте службы?
— Почему Павильон Белого Цилиня должен выбрать именно вас?
— Сколько времени вам обычно требуется на обработку документов?
— Что вы считаете своим главным недостатком и что делали, чтобы его исправить?
Никогда прежде Муволь не сталкивался с таким парадом странных, нелепых и при этом мучительно сложных вопросов.
Нигде в Цзянху при найме людей подобного не спрашивали.
Да что там — грамотных людей в этом мире было немного, а способные управленцы встречались ещё реже.
Если удавалось найти такого человека, его старались уговорить прийти на службу, а не забрасывали десятками непонятных вопросов, на которые ещё попробуй ответь.
Муволь отвечал как мог, уже сам не понимая, что именно несёт.
К тому времени, когда по спине потёк холодный пот и силы почти закончились, Чин Чхонхи наконец сказал:
— Простите, что так мучаю. Но все эти вопросы действительно нужны. Остался последний.
Последний.
Наверняка сейчас прозвучит что-то особенно важное.
Муволь приготовился.
— О чём в своей жизни вы жалеете сильнее всего?
Лучше бы его пытали вопросами о том, какие боевые искусства он изучал и кто основал его школу.
По крайней мере тогда было бы понятно, зачем это делают.
А в чём польза всех этих вопросов благодетеля, Муволь так и не понимал.
Он долго молчал, а затем всё же ответил:
— Больше всего я жалею, что не сбежал вместе с сестрой.
— Что?
— Я понимаю: дети, которые вот так покидают Хаомэнь, редко заканчивают хорошо. Но... моя сестра заболела сифилисом уже после того, как мы отказались от побега. Если бы я вернулся в прошлое, у нас всё равно почти не было бы выхода. Такова судьба проданных детей.
— ...
В этом мире человеческая жизнь порой стоила дешевле нескольких серебряных монет.
А ребёнок с изъяном мог не стоить даже нескольких медяков.
В крестьянских семьях дети рождались снова и снова.
Первые два-три рта родители ещё могли прокормить. Но когда их становилось четыре, пять, шесть... родители сами выводили ребёнка на продажу.
Как и большинство проданных детей, Муволь не мог сказать, что в этом процессе было много любви.
Конечно, бывали дети, за которых сердце болело особенно.
Кого-то родители любили сильнее.
Но если в семье семеро или восемь детей?
А иногда и десять.
И чем беднее хозяйство, тем больше их рождалось.
В эту эпоху большинство не переживало и первых ста дней жизни. Но случались годы, когда почему-то выживали почти все.
Времена, когда даже вопрос «Любили ли меня родители?» был роскошью.
Тебя за руку приводили родители — и продавали в публичный дом.
Странно, но человеческая судьба иногда решалась именно так: одним коротким движением.
Современному человеку Чин Чхонхи это казалось безумным и несправедливым.
Для людей той эпохи подобное было обыденностью.
Но от того оно не становилось менее болезненным.
— Иногда я думаю: а вдруг после побега мы смогли бы пристать к какому-нибудь торговому дому, сменить документы и начать новую жизнь? Или встретили бы скрытого мастера, который взял бы нас в ученики. Может, если бы я хоть что-то сделал, шанс появился бы. Головой понимаю, что всё это почти невозможно.
Но сердце всё равно спрашивает: почему тогда ты даже не попытался?
Муволь продолжил:
— А если вспомнить хотя бы одну действительно реальную вещь... Наверное, мне стоило чуть хуже играть на пипе.
— На пипе?
— Да. Если бы тогда я не показал, что умею играть, возможно, и меня, и сестру отправили бы на чёрную работу, а не готовили как артистов.
— Хм...
Чин Чхонхи явно подбирал слова.
Увидев это, Муволь невольно усмехнулся.
— Хотя, если подумать, с нашей с сестрой внешностью в простые работники нас, скорее всего, всё равно бы не оставили.
— ...
Даже сейчас Чин Чхонхи пытался быть тактичным.
Муволю нравилось, как благодетель замолчал и всерьёз обдумывал, что именно стоит сказать.
Он всегда был таким человеком.
Когда требовалось — резким и безжалостным.
Но при этом удивительно внимательным к чужой боли.
Поэтому и Мухва, и Муволь были к нему глубоко привязаны.
Конечно, дело было и в долге за спасённую жизнь.
В конце концов Чин Чхонхи произнёс только:
— Вам пришлось очень тяжело.
Короткая фраза, которую он явно долго выбирал.
И именно это Муволю понравилось.
Если человек, никогда не переживавший ничего подобного, начинает слишком уверенно заявлять: «Я понимаю, что вы чувствовали», — это скорее раздражает.
— Надеюсь, мы хорошо сработаемся.
Значит, принят.
Напряжение наконец отпустило Муволя.
А Чин Чхонхи нарочно улыбнулся и перевёл разговор на другую тему.
— Кстати. Вы ведь не приехали сюда шпионить для Хаомэнь? Официально речь идёт об обмене кадрами и о человеке, который станет мостом между Хаомэнь и Павильоном Белого Цилиня, но всё же.
Муволь мягко улыбнулся.
— Разумеется, мне велели заодно и шпионить.
— А, всё-таки.
Чин Чхонхи даже не удивился.
— И собираетесь? Хотя важную информацию я вам всё равно давать не намерен.
На бесстыдную прямоту ответили такой же прямотой.
— Лично я не хочу. Я пришёл потому, что хочу помогать благодетелю. Если вы собираетесь позволить мне шпионить, лучше считайте, что я уже уволен.
Чин Чхонхи хмыкнул.
— А двойным агентом побыть сможете?
— Ну, ради благодетеля уж это-то сделаю. Я и раньше немало сведений Хаомэнь вам передавал.
— Значит, ничего особенно нового.
— Если считать по сути — да.
Чин Чхонхи спокойно кивнул и покосился на учителя.
Взгляд явно спрашивал: как, справился с обязанностями малого главы?
Чегаль Лин погладил ученика по голове.
— Метод... несколько странный, но... зачёт.
— Есть!
— Только вопрос «вы шпион?» обычно задают в подходящей обстановке. Сначала привязывают человека в подвале, вгоняют иглу под ноготь — и уже потом спрашивают. А не пьют с ним чай среди бела дня.
Он говорил мягко и даже улыбался ученику.
Но глаза, смотревшие на Муволя, не улыбались совершенно.
Недвусмысленная угроза.
Мол, попробуешь что-нибудь — именно так и будет.
«Он даже не пытается это скрывать... Божественный Врач Белого Цилиня».
Муволь подумал: во всём Цзянху, наверное, только один человек способен сказать, что его учитель в глубине души хороший, — его ученик, Белый Врач — Божественный Дракон.
Если собираетесь отказать — откажите сейчас.
А принимать на службу и одновременно угрожать пытками — что это вообще за...
«...»
Муволь бросил попытки понять.
Он читал архивы Хаомэнь о тех временах, когда Божественный Врач Белого Цилиня ещё носил прозвище Хёллин Гвансаль.
«Да. По сравнению с тем временем он действительно стал гораздо мягче».
Сам факт, что выходец из Хаомэнь сейчас сидит напротив Чин Чхонхи и спокойно пьёт чай, уже это доказывал.
Прежний Чегаль Лин вырубил бы его ещё по дороге сюда.
А очнувшись, Муволь обнаружил бы иглы под ногтями.
Причём не просто кое-как воткнутые, а загнанные с почти хирургической точностью — едва ли не на глубину фаланги.
«Согласно отчётам Хаомэнь, нынешнее состояние и правда считается огромным улучшением...»
Даже после того, как он завершил месть за род Чегаль и жил так, словно потерял всякий интерес к собственной жизни, характер у него мягким не стал.
Иглы под ногти, как во времена Хёллин Гвансаля, он, возможно, уже не стал бы вгонять.
Но на допросе вполне мог бы отрезать по одной фаланге пальца за каждый вопрос.
Четырнадцать фаланг на одной руке — значит, всего двадцать восемь вопросов.
Больно в этом процессе было бы только допрашиваемому.
Сам Чегаль Лин, несомненно, действовал бы тихо и совершенно спокойно.
И когда старейшины рода увидели, что такое безумное чудовище теперь носится с учеником на руках, словно чрезмерно заботливый отец, каждый начал призывать кого умел: Конфуция, Изначального Небесного Достопочтенного, Будду.
— Наш Хи слишком добрый. Вот я и беспокоюсь.
Голубые глаза с тревогой смотрели на ученика.
Чин Чхонхи покачал головой.
— Да нет, учитель. Я не такой уж хороший человек, как вам кажется.
Муволь, успевший в Хаомэнь научиться читать настроение людей, прекрасно видел, как Чин Чхонхи проглотил продолжение: «Это вам так кажется, потому что вы безнадёжно мной гордитесь!»
Но благодетель не понимал одного.
Критерии «слишком доброго» у наставника и у ученика совершенно разные.
«С точки зрения Хёллин Гвансаля уже одно то, что человек не вырезает глаза каждому, кто на него косо посмотрел, наверное, считается добротой».
А ведь когда-то он действительно вырезал.
Причём даже не возился, поддевая глаз ножом, — просто полосовал так, чтобы человек оставался слепым.
А потом, не обращая внимания на его мучения, говорил: «Послушай теперь, как умирают твои ученики», — и убивал их одного за другим.
Выслушав предсмертные крики всех учеников, один наставник разбил себе голову о балку и покончил с собой.
Никакого хвоста взаимной мести после этого не осталось.
Школа была связана с Вратами Лазурного Дракона, поэтому Чегаль Лин уничтожил её полностью.
Если в живых никого нет, мстить за обиду тоже некому.
Позже пришло ещё несколько воинов, желавших отомстить за погибших друзей, но после того как исчезли и они, от старой вражды действительно не осталось следа.
Вот каким человеком был Хёллин Гвансаль.
А благодетель знал лишь Божественного Врача Белого Цилиня.
«Это было настолько жестоко, что подробности почти не разошлись по Цзянху».
Информация распространяется только там, где остаются свидетели.
Люди знали, какие школы Хёллин Гвансаль истребил, но редко знали, как именно он это сделал.
Когда род Чегаль погиб, маленький Чегаль Лин в одиночестве слушал смерть всех своих близких.
Потом ребёнок вырос и один за другим находил виновных. Резал им глаза и заставлял слушать, как умирают уже их ученики.
Им оставалось только слышать, как знакомые, дорогие им люди зовут их по имени и молят о спасении.
Некоторые от одной лишь ярости и отчаяния теряли контроль над ци и впадали в отклонение.
Чегаль Лин спокойно повторял это снова и снова.
Все, кто был причастен к уничтожению рода Чегаль, должны были испытать ту же боль.
Для смертельно больного мальчика это стало первой и последней оставшейся целью.
Он вырос в юношу, почти не улыбаясь, и молча исполнял свою миссию.
«Почему же он настолько зациклился именно на звуке?»
Казалось, прежнему Чегаль Лину было мало просто убить врага.
— Надеюсь на плодотворную совместную работу.
Муволь осторожно сложил руки в приветствии.
Чегаль Лин ответил с безупречно учтивым выражением лица:
— И я, как глава Павильона, тоже рассчитываю на вас.
Человек из старых архивов и человек рядом с Чин Чхонхи казались совершенно разными.
Но этот холод — точно такой же, как в записях.
Муволь сглотнул.
Он и раньше не собирался делать ничего глупого.
Теперь, похоже, не соберётся и впредь.
***
Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...