Тяжёлые чёрные тучи нависли над всем горным хребтом; осеннему дождю всегда предшествует ледяной, пронизывающий ветер.
Очнувшись от кошмара, Жуань Су резко распахнула глаза. В застланный багровой пеленой взор хлынул ужас, и она оцепенело уставилась в тёмное «кровавое» небо.
Ей приснился кошмар: малыш И ушёл — точно так же, как когда-то бросил тех младших братьев и сестёр.
Как бы она ни умоляла, он не оглянулся: просто ушёл с тем же холодным равнодушием, оставив её одну на прежнем месте...
Это ведь сон?..
Дрожа, Жуань Су перевела взгляд на домик, который они вдвоём кирпичик за кирпичиком медленно возводили своими руками. Дверь распахнута настежь, внутри стоял кромешный мрак, завывал сквозняк — ни звука, ни движения.
Люди ушли — дом опустел.
Ужас заставил девочку забыть о боли, накатывавшей волнами по всему телу. Она осторожно сжалась в комок, обхватив себя руками, поджала губы и с силой шмыгнула носом. Пропитавшая тонкую одежду кровь уже запеклась коркой и прилипла к телу; горный ветер беспрестанно теребил ткань, сухо шурша.
Пошёл дождь.
Уже стемнело, костёр под решёткой давно погас, а она всё так же лежала на прежнем месте.
Первая капля дождя упала девочке на уголок глаза, скатилась по бледной щеке, а следом дождь стал расходиться сильнее.
Шевельнулась бескрайняя лесная чаща. Осенний дождь шёл бесшумно, лишь ветер протяжно завывал, да из пересохшего горла девочки вырывался хриплый, дрожащий стон:
— Про... прости...
— Это... старшая сестра бестолковая...
— Про... прости...
— Это старшая сестра... не может зани... маться практикой...
— ......
— ...Плачешь?
Словно наваждение, вслед за тихим вздохом сбоку раздался знакомый детский голос — спокойный и дарующий облегчение:
— Если больно, не говори.
— ......
Глаза Жуань Су тут же широко распахнулись, даже мелкая дрожь в теле замерла: она боялась, что этот голос ей только снится.
Но детский голос не смолк и ровно прозвучал вновь:
— Не дёргайся, просто медленно повернись.
— .......
Жуань Су мало-помалу повернула тело и глянула назад. Малыш И точно так же неподвижно лежал пластом всего в чжане от неё.
Цинь И не смотрел на Жуань Су — малейшее движение отзывалось болью. Глядя в небо, откуда падали капли дождя, он сохранял настолько бесстрастное выражение лица, будто вовсе не был прикован к земле тяжелейшими увечьями, и небрежно бросил:
— Это я заставил тебя заниматься совершенствованием по этому методу, и в такое состояние ты пришла из-за меня. Так что удивляться нечему.
Правдивости в этих словах было около нуля.
По крайней мере, для Жуань Су.
Инстинкт прямо подсказывал ей, что это чистейшая ложь: мальчик наверняка свалился пластом рядом с ней из-за каких-то непредвиденных, неуправляемых обстоятельств.
Но сама Жуань Су заставила свой инстинкт поверить: его слова — чистая правда, правдивее не бывает.
Малыш И не бросил её...
Это малыш И спас её...
И это из-за неё малыш И тяжело ранен...
Девочка не мигая смотрела на залитый кровью профиль лежащего рядом мальчика, и в её тёмных глазах плескалась виноватая тревога.
Время глухо утекало минута за минутой.
Ливший с неба осенний дождь усиливался. Струйки воды стекали по обугленной тигриной ноге, с шипением гася последние угли под решёткой, и сырость быстро захватывала весь горный хребет, затягивая его туманной пеленой.
Дождевые капли хлестали по щекам, смывая кровь. Цинь И полуприкрыл глаза, ощущая полную неподвижность собственного тела.
Этот осенний дождь пошёл крайне не вовремя.
Что станется с Жуань Су, он не знал, но если сам пролежит здесь всю ночь, переохлаждение неизбежно. А уж судя по повадкам осенних дождей на горе Няньцы, моросить будет несколько дней подряд.
Шурх, шурх...
До ушей донёсся шорох. Цинь И скосил глаза и увидел, как девочка сквозь стену дождя изо всех сил ползёт к нему; на её обожжённой половине лица застыло упрямство.
Вид у неё был жалкий.
Настолько жалкий, что трудно было поверить, как всего позавчера она здесь одним ударом ноги убила Обезьяну-ракшасу вышиной в целый чжан.
И что она задумала?
Едва их взгляды встретились, Цинь И сразу понял её намерение. Посмотрев на неё несколько мгновений, он едва заметно покачал головой и сказал:
— Не надрывайся. Ты и ползти-то еле можешь, куда тебе ещё волочь меня в дом.
— ...
Жуань Су замерла, с уголка её губ выступила кровь, но она всё равно упорно продолжала ползти к мальчику.
Цинь И тихо выдохнул:
— Остановись... Я что-нибудь придумаю.
Только услышав это, девочка наконец прекратила попытки.
Цинь И очнулся раньше Жуань Су и раньше понял, насколько губительным для них обоих в нынешнем состоянии может оказаться этот с виду заурядный осенний дождь.
Он уже пробовал пошевелиться, но от малейшего движения всё тело пронзала невыносимая, острая боль.
Будь дело лишь в этом, Цинь И не обратил бы внимания.
Боли он не боялся.
Главная беда была в том, что раны начинали кровоточить, стремительно усугубляя увечья.
Ощущение было таким, будто едва затянувшиеся раны снова разрываются.
Поначалу он рассчитывал, что способность Жуань Су к самовосстановлению окажется выше, и, может быть, когда она очнётся, ей удастся втащить его в дом, но теперь и эта надежда рухнула.
Жуань Су пострадала гораздо сильнее, чем он.
С такой скоростью восстановления явно ничего не выйдет.
Если ничего не предпринять, их ослабшие тела попросту погубит этот унылый, промозглый осенний дождь.
Надеяться, что кто-то заглянет в их дворик, не приходилось: старый хозяин дал Жуань Су отгул, а бабушка Мэн только прошлой ночью приходила взглянуть на нефритовую подвеску — не ставить же жизнь на то, что она объявится снова?
Пошевелить телом он не мог, оставалось искать выход со стороны практики.
В предсмертных словах, оставленных девушкой из богатой семьи, говорилось, что она могла напрямую срубить вековое дерево. Иными словами, поглощённую духовную эссенцию можно было высвобождать наружу и воздействовать ею на физический мир.
Вопрос в том, как именно?
«Канон отступничества» описывал лишь то, как поглощать духовную эссенцию, но не учил способам её высвобождения.
Цинь И молча перебирал в памяти всю доступную информацию.
Время неумолимо утекало, поздняя осень становилась всё холоднее, и струи дождя непрерывно вымывали из тел названых сестры и брата последние остатки тепла.
Не дождавшись от мальчика никаких действий, девочка снова зашевелилась.
Хоть от неё и веяло явственным дыханием скорой смерти, девочке казалось, что сил в теле ещё хватит, чтобы дотащить его до дома. Но как раз в этот миг мальчик, до сих пор лежавший неподвижно, как труп, шевельнулся.
Рука.
Это была печать — печать Дэнмина.
Он хочет войти в видение практикующего?
Хотя Жуань Су мало что смыслила в практике, но инстинктивно почуяла опасность. Она приоткрыла губы:
— Малыш... И, не надо...
— Тихо.
Под шелест мороси Цинь И негромко бросил ответ и начал подстраивать дыхание.
Он ненавидел неоправданный риск и после дневного потрясения прекрасно знал, что безрассудная практика ведёт к верной гибели. Но когда убедился, что иного пути нет, то не стал колебаться ни мгновения, даже если шанс умереть приближался к ста процентам.
В памяти всплывала схема циркуляции по меридианам, которую он наблюдал внутри тела в видении практикующего.
Так называемые меридианы на самом деле чем-то походили на кровеносные сосуды, однако на физическом уровне их, судя по всему, не существовало — по крайней мере, Цинь И до сих пор ни разу не видел в человеческом теле анатомических структур, напоминавших меридианы.
В том числе у семян бедствия.
Меридианы духовной эссенции на ладонях образовывали одну из самых густых сетей в человеческом теле и, вероятно, самую особенную.
Когда складываешь печать Дэнмина, достаточно соприкосновения кожи на кончиках пальцев, чтобы соединить два меридиана и образовать совершенно новый контур духовной эссенции.
Тогда этот контур работал на вход. Но если обратить его вспять, то должно получиться выводить духовную эссенцию наружу.
А ведь дыхательная практика «Канона отступничества», по всей видимости, произошла от внутренних искусств боевого мира. Если подошла печать Дэнмина, значит, и другие печати внутренних искусств тоже должны сработать.
«Малый ян», «Иньская алебарда», «Ведающий заслугами», «Великий порыв», «Небесный ковш»...
Какая из печатей способна обратить поглощение духовной эссенции «Канона отступничества» в её высвобождение?
Рассудок работал с предельной скоростью; Цинь И до мельчайших подробностей восстанавливал в памяти каждое телесное ощущение, вызванное тогда потоком духовной эссенции.
Сто пятьдесят вдохов пролетели в одно мгновение.
Как только перед глазами возникли синие ореолы, Цинь И резко сменил печать — но сложил не одну из тех, что описаны в обычных внутренних искусствах.
Его тело не выдержало бы повторного урона. И вместо того чтобы гадать, как сработают готовые печати, Цинь И больше доверял собственному ощущению тока меридианов.
Без единого звука. Стена дождя сократила видимость до считаных шагов, но в этой туманной мгле, посреди затихшего дворика, вдруг затеплился слабый огонек...

Комментарии

Загрузка...