Часть 3
Понедельник, 7 июля 1924 года. Начался летний семестр.
Ближе к вечеру в гостиной Мейбел раздавался неуклюжий, прерывистый стук печатной машинки: тук, тук, тук-тук. Длинные лопасти потолочного вентилятора из махагони медленно вращались, перемешивая душный воздух. Карамельные пряди волос легко касались её щек.
— Хоки-поки! Два цента за порцию! Рожок мороженого за пять центов!
Хриплый голос уличного торговца, бродившего по краю Центрального парка, доносился через открытое окно.
На роскошном письменном столе из палисандра в стиле Людовика XV стояла дорогая портативная печатная машинка. Это был подарок Карлайла к началу семестра.
Видимо, он запомнил слова, которые она обронила совсем недавно.
— Вернувшись в колледж спустя полтора года, я заметила, что всё больше студентов печатают свои работы на машинке. Луизе прошлой весной тоже подарили на день рождения портативную машинку. Она печатает так быстро, что её пальцы буквально танцуют по клавишам. Тренироваться до появления мозолей — разве это не восхитительно? Я так завидую упорству Луизы.
Она вовсе не просила делать ей подарки, но Карлайл по пути с работы просто купил машинку и молча вручил её.
Сейчас Мейбел печатала свой первый доклад по «Аномальной психологии». Она еще не запомнила расположение клавиш, поэтому уходило вдвое больше времени, чем при письме от руки, но ей втайне нравилось чувствовать себя современной женщиной, умеющей обращаться со сложной техникой.
Стуча по клавишам, Мейбел бросила взгляд на настенные часы.
— Скоро ли он вернётся...
Стоило немного отвлечься, как мысли тут же возвращались к Карлайлу.
В последнее время он каждый день приходил домой вовремя, проводя вечера с ней, а по выходным они вместе посещали светские приёмы или смотрели шоу на Бродвее. Казалось, только теперь началась настоящая семейная жизнь.
По средам он по-прежнему возвращался лишь под утро, но пообещал, что этот месяц станет последним.
А главное — после того как они разделили супружеское ложе, он больше ни разу не заикался об «аннулировании брака».
В повседневной жизни Карлайл оставался безупречным джентльменом и щедрым мужем. Однако, убедившись, что близость больше не причиняет Мейбел боли, в постели он стал вести себя довольно ненасытно и дерзко.
Усадив его перед собой, Мейбел твердо заявила, что супружеский долг следует ограничить тремя разами в неделю.
— Это самый оптимальный вывод, к которому я пришла, изучив различную справочную литературу.
Карлайл лишь скептически нахмурился и фыркнул.
Большинство руководств рекомендовали вступать в близость один-два раза в неделю. Логика заключалась в том, что умеренность и забота о здоровье — это добродетель и прямой путь к семейному счастью. Раз уж не одна, а сразу несколько книг твердили одно и то же, Мейбел была уверена, что под этим кроется веское медицинское обоснование.
Проблема заключалась в том, что Карлайл был куда крепче обычных мужчин. Обладая телосложением и выносливостью профессионального боксёра, начав, он не останавливался до тех пор, пока она не падала без сил.
Одного-двух раз в неделю ему явно было мало. Поразмыслив, Мейбел решила, что три раза — это предел, который она сможет выдержать, хоть и с трудом.
— Все эти справочники, которые вы читали, мадам — не более чем мусор, — язвительно бросил он и добавил: — Осенью они отлично сгодятся на растопку для камина.
В конце концов Мейбел обнаружила свою «Домашнюю медицинскую энциклопедию» выброшенной в мусорное ведро в кабинете. Испугавшись, она поспешно достала её, отряхнула от пыли и вернула на полку.
Той же ночью она решила осторожно завести об этом разговор.
— Барон, представляете, сегодня я нашла «Домашнюю медицинскую энциклопедию» в мусорном ведре. Кто бы мог сделать подобное...?
Он невозмутимо пожал плечами:
— Ума не приложу, мадам. И что же вы сделали?
— Достала и аккуратно поставила обратно на полку.
— .......
Мейбел внимательно вглядывалась в его лицо.
Все подозрения указывали на Карлайла, но его выражение оставалось чересчур безмятежным для лжеца. На его лице не было ни капли вины или смущения.
В этот момент раздался стук. Пришло время, когда Аткинс обычно приносил почту.
— Войдите.
Но на пороге появился не дворецкий, а Карлайл. В руке он держал стопку писем.
Удивившись возвращению мужа на целый час раньше обычного, Мейбел суетливо поднялась из-за стола.
— С в-возвращением! Почему вы сегодня так рано...
Карлайл впервые зашел в её гостиную посреди бела дня, отчего возникла легкая неловкость. До сих пор они навещали спальни друг друга лишь под покровом ночи.
— У меня были дела неподалёку, поэтому я сразу поехал домой. А это... Аткинс казался занятым, — он подошел ближе и бросил почту на стол. — К тому же, нам нужно поговорить.
Карлайл медленно наклонился через стол.
Обычно Мейбел спускалась в прихожую, чтобы встретить его после работы. Под одобрительными взглядами слуг они обменивались вежливым приветствием и лёгким поцелуем в щеку.
По привычке Мейбел чуть повернула голову, подставляя щеку. Но Карлайл наклонился под другим углом, и его губы мягко накрыли её губы.
От неожиданного поцелуя она судорожно вдохнула. Губы Карлайла едва заметно дрогнули, словно он сдерживал улыбку, а затем он отстранился.
Выдохнув задержанный воздух, Мейбел бессильно опустилась обратно на стул. Она невольно коснулась губ кончиками пальцев. Лицо вспыхнуло.
В постели они целовались жадно и страстно, но такой внезапный, спонтанный поцелуй случился впервые со дня встречи на пирсе.
Карлайл неловко кашлянул в кулак и отвернулся. Но вдруг замер и нахмурился.
— Почему здесь висит эта картина?
Его взгляд устремился на стену гостиной. На полотне был изображен светловолосый мальчик в костюме для верховой езды, держащий поводья на фоне пересохшей реки.
Карлайл перевёл взгляд на жену, вопросительно вздёрнув бровь.
Покосившись на портрет, Мейбел попыталась неумело притвориться:
— К-какая картина? О чём вы говорите, я не совсем...
Любому было ясно, что она паникует, как пойманная с поличным.
— Вы повесили её, зная, кто это?
— Нет, я правда не знала, — поспешно соврала Мейбел, отводя глаза.
И тут же прикусила губу, крепко зажмурившись. Её ответ парадоксальным образом подтверждал, что личность мальчика ей известна.
— Ах, вот как. Повесили, даже не зная, кто изображен... Охотно верю, мадам, — саркастично протянул он с кривой усмешкой.
Мейбел густо покраснела. Лгать она совершенно не умела.
Подойдя к полотну и немного посмотрев на него, Карлайл обернулся к ней:
— Какое совпадение. Я как раз зашел поговорить о портретах.
— Она просто валялась в кладовой, и я повесила её сюда, чтобы она не испортилась. Честное слово, — едва слышно пробормотала она в свое оправдание.
И это была полуправда.
— Я заказал художнику, написавшему эту картину, парные портреты-кулоны и один совместный портрет. На днях он прибыл в Нью-Йорк. Начиная с этого четверга, весь июль дважды в неделю в Малой гостиной будут проходить сеансы позирования.
Мейбел с удивлением спросила:
— И кто же этот художник?
— Филипп де Ласло.
***
Филипп де Ласло посетил особняк Рошуре. Увидев Карлайла, пожилой художник не смог скрыть глубокого волнения.
— Встретить вас снова, когда вы уже так повзрослели... для меня это невероятная честь, господин граф.
Услышав обращение «граф», Мейбел вздрогнула.
— Благодарю, что приняли заказ, мсье де Ласло, — сдержанно ответил Карлайл.
К её удивлению, титул он поправлять не стал.
Филипп де Ласло был придворным живописцем, писавшим портреты европейских монархов и аристократии, а в США прославился портретами президентов.
Визит самого высокооплачиваемого портретиста в мире, чей портрет в полный рост стоил колоссальные три тысячи гиней, взбудоражил высшее общество Нью-Йорка.
Заманить мастера такого уровня в Нью-Йорк удалось не только благодаря огромному гонорару, предложенному Карлайлом, но и благодаря их давней связи.
В годы учебы Филиппа в парижской Академии Жюлиана Этель разглядела его незаурядный талант, стала покровительствовать ему и заказала несколько портретов. Благодаря этому он стремительно ворвался в светские круги Парижа как молодой и одарённый живописец.
Он мастерски владел техникой «алла прима», нанося краски без предварительного наброска, и славился умением улавливать самые живые и естественные эмоции.
Сеанс проходил в самой светлой Малой гостиной особняка Рошуре.
Парные портреты можно было писать по отдельности, но для совместного полотна им приходилось позировать вдвоём дважды в неделю.
Филипп усадил их на бархатную банкетку без спинки и выставил позу. Это была весьма смелая и необычная композиция: Мейбел сидела лицом вперёд, а Карлайл — вполоборота, спиной к зрителю.
Художник попросил их, сидящих вполоборота друг к другу, повернуть головы и встретиться взглядами. А затем встал за мольберт, цепко изучая пару.
Мейбел, ожидавшая классического портрета, где жена чинно сидит в кресле, а муж возвышается позади, была слегка сбита с толку столь новаторским подходом.
Держа в одной руке массивную палитру, а в другой кисть, Филипп велел им непринужденно беседовать, как в обычной жизни.
Их взгляды пересеклись. Разговаривать с Карлайлом, глядя ему в глаза под пристальным наблюдением постороннего, было ужасно неловко.
Раздумывая, с чего начать, Мейбел неожиданно вспомнила новость, которую на днях услышала от Арабеллы.
— Арабелла сказала, что маркиз де Лафайет скоро прибудет в Нью-Йорк. Думаю, нам стоит отблагодарить его за оказанную в прошлый раз любезность...
В то же мгновение лицо Карлайла свирепо исказилось.

Комментарии

Загрузка...