Говоря о Нильсе Боре, нельзя не вспомнить Сольвеевский конгресс 1927 года.
То была самая яростная и блистательная битва умов в истории физики. Величайшие гении планеты сошлись в смертельной схватке за право толкования квантовой механики.
И отголоски той битвы теперь гремели в «Учебной группе Лазурного Дракона».
— @Альберт Эйнштейн, моя позиция предельно ясна: результаты измерений в микромире подчиняются законам вероятности! Квантовые скачки случайны по своей природе! — Писал Нильс Бор. — Прими реальность, Альберт: классический механистический детерминизм на квантовых масштабах более не властен!
— Абсурд! — Отвечал Альберт Эйнштейн. — Бор, твоя копенгагенская интерпретация – это надругательство над строгостью физики! Бог не играет в кости! Обязательно существуют скрытые параметры, которые мы еще не обнаружили!
— Господин Эйнштейн, прошу вас, уважайте математику, — вмешался Вернер Гейзенберг. — Моя матричная механика и принцип неопределенности дали безупречный математический вывод.
— Гейзенберг, не будь так самонадеян, — парировал Эрвин Шрёдингер. — Хоть моя волновая механика математически эквивалентна твоей, я поддерживаю Эйнштейна. Так называемые квантовые скачки – это мистицизм, попирающий непрерывность классической механики! Величайший абсурд в истории науки!
В чате творилось безумие: сложнейшие концепции и уравнения летели одно за другим. Ли Дун наблюдал за этим, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Эти люди были пугающе велики.
Кто осмелится вставить слово, когда спорят ТАКИЕ боги?
Но Ли Дун был администратором группы и не мог позволить им разбиться на враждующие лагеря. К тому же, когда еще представится случай поживиться знаниями?
Он прикусил палец, лихорадочно соображая. Встрять в их дискуссию? Смешно.
Нужно понимать: за сто лет с того момента, как эти гиганты заложили фундамент теории относительности и квантовой механики, человечество не создало ничего сопоставимого по масштабу, ничего, что так же перевернуло бы основы мироздания. Современные физики лишь латают дыры в каркасе, построенном этими людьми.
Кем был Ли Дун перед ними? Инфузорией-туфелькой?
Но у него было преимущество – он стоял на плечах будущего.
«Раз я не могу разрешить ваш спор, я подкину теорию, от которой у обоих лагерей голова пойдет кругом!»
Ему нужно было нечто, что объясняло бы случайность квантов, удовлетворяло жажду Эйнштейна к единой теории поля, но при этом было настолько заумным, что они не смогли бы просчитать это в один миг.
Теория струн.
Теория, которую невозможно ни опровергнуть, ни доказать окончательно.
Ли Дуну не требовались строгие математические выкладки (которых он и не знал) – достаточно было вбросить концепцию.
Тщательно подбирая слова, он напечатал:
— Господа, будь то частица или волна, детерминизм или случайность – не задумывались ли вы, что видите лишь поверхность? — У Ли Дуна дрожали руки. Он фактически заявлял Эйнштейну и Бору, что они смотрят недостаточно глубоко.
— Подумайте вот о чем: если мы уменьшим масштаб до планковских величин, которые в триллионы триллионов раз меньше атомного ядра, останутся ли там электроны и фотоны?
— Возможно, на том уровне существует нечто иное? Я называю это «струнами».
— Разные частоты и моды вибрации соответствуют разным частицам. Электрон – это одно колебание, фотон – другое, а гравитация порождается модой вибрации замкнутой струны.
— Бог не играет в кости, но, возможно, он играет на скрипке?
Ли Дун одним махом перевел проблемы физики частиц в плоскость чистой геометрии и топологии.
Короткое затишье сменилось шквалом критики. Этих титанов было не так-то просто провести.
— Чушь несусветная! — Гремел Вольфганг Паули. — Это даже не ошибка! Пытаться строить физику на базе пустых гипотез без наблюдательной базы и математической модели – это возврат к метафизике Древней Греции! Где лагранжиан твоих струн? Где уравнения движения? В скольких измерениях они вибрируют?
— Любопытная фантазия, но ей не на что опереться, — добавил Нильс Бор. — Сколько измерений нам потребуется, чтобы вместить все эти вибрации?
— Идея единства притягательна, в ней есть дух бога Спинозы, — заключил Альберт Эйнштейн. — Но именно поэтому она остается поэзией, а не физикой.
Глядя на эти ответы, Ли Дун понял: зацепило. Гордые гении не ограничатся ворчанием – они наверняка попробуют провести расчеты, чтобы математически растоптать это «заблуждение».
И тут в чате всплыл новый никнейм.
— Если отбросить вопрос наблюдаемости, математическая структура этой идеи весьма любопытна, — написал Джон фон Нейман.
Ли Дун опешил. Он не ожидал, что «выудит» самого фон Неймана – отца современных компьютеров и одного из величайших универсалов XX века!
— Я только что попытался построить в уме простую топологическую модель, — продолжал фон Нейман. — Если использовать пятимерное пространство-время, предложенное Калуцей в прошлом году, или даже большее число измерений, уравнения вибрации струн могут быть самосогласованными.
— Но вот беда... Чтобы проверить непротиворечивость такой теории, нужно рассчитать топологию и компактификацию многомерных многообразий. Это астрономический объем вычислений.
— Даже если собрать всех математиков Европы, им не хватит жизни, чтобы завершить расчеты с помощью бумаги и пера.
«Да! Именно!», – Ли Дун от возбуждения хлопнул себя по колену.
Для этого и нужны компьютеры.
— Вы правы, господин фон Нейман, — ответил Ли Дун. — Нам нужен инструмент.
— Инструмент? — Переспросил фон Нейман. — Ты имеешь в виду арифмометры Паскаля или Лейбница? Они слишком медленны и годятся лишь для четырех действий арифметики.
— Нет, не механическое устройство. Я представляю себе иную архитектуру.
Ли Дун без зазрения совести начал «списывать» будущее у самого фон Неймана.
— Такая машина должна состоять из пяти частей:
1. Арифметико-логическое устройство для вычислений.
2. Устройство управления, руководящее выполнением программы.
3. Память! Это ключ. Она должна хранить не только данные, но и команды программ. Чтобы программу можно было изменять и считывать так же, как данные.
4. Устройство ввода.
5. Устройство вывода.
— И использовать двоичную систему. Состояния «включено» и «выключено» электронных компонентов будут соответствовать 0 и 1. Только так можно достичь скоростей, близких к скорости света!
После этого сообщения фон Нейман замолчал надолго. Прошло целых три минуты.
...!! — Наконец выдал он. — Электронные переключатели?! Боже! Это гениально!
— Сударь! Ваша идея совпадает с моими недавними размышлениями о математической логике и универсальных вычислениях, но она куда конкретнее и реальнее! Если построить такую машину, на ней можно будет рассчитать что угодно!
— Я должен немедленно это записать!
Пока фон Нейман спешил к столу, в верхней части экрана всплыло системное уведомление:
«Системное сообщение: Участник „Джон фон Нейман“ под вашим впечатлением досрочно, на 20 лет раньше срока, сформулировал „Архитектуру современной ЭВМ“».
«Обнаружено преждевременное введение концепции „Теории струн“. Лагеря квантовой физики и теории относительности начали попытки математического объединения в высших измерениях».
«Активирована новая ветвь технологий: „Информационная инженерия“».
«Технологическое древо параллельной вселенной No1927 претерпело резкое смещение...»
Следом появились два огромных красных конверта.
«Общий дар от звездного состава физиков 1927 года».
Ли Дун дрожащими пальцами коснулся экрана.
«Вы получили дар от созвездия физиков».
«Получен атрибут: Логика +0.1 (постоянно)».
«Описание: Хотя они не признали вашу теорию струн полностью, предложенная вами грандиозная математическая догадка заставила их задействовать логическое мышление высшего уровня для ее опровержения. Это знак уважения от достойных противников».
— Только 0.1 к логике? — Ли Дун почувствовал легкое разочарование.
Он-то мечтал о каком-нибудь «Квантовом чутье» или «Оке пространства-времени». Видимо, из-за того, что мэтры восприняли теорию лишь как математическую игру, награда вышла скромной.
Хотя, с другой стороны, логика – фундамент всех точных наук, и даже 0.1 – это реальное усиление.
Он открыл второй конверт.
«Личный подарок от Джона фон Неймана».
«Вы получили благодарность Джона фон Неймана».
«Получен атрибут: Память +0.1 (постоянно)».
«Описание: Суть компьютера – в хранении данных. Фон Нейман считает, что выдающийся разум должен, подобно жесткому диску, хранить массивы информации без потерь».
Теперь характеристики Ли Дуна выглядели так:
«Концентрация: 0.2.»
«Логика: 0.2.»
«Память: 0.2.»
«Навыки: „Физическое восприятие“ (базовый), „Расчет орбиты“ (базовый), „Химическая интуиция“ (базовый)».
Пусть новых навыков не прибавилось, но мысли в голове стали течь заметно быстрее.
— Ладно, и на том спасибо, — успокаивал себя Ли Дун. — Вот когда фон Нейман реально построит компьютер, тогда и прилетит что-то серьезное.
Он уже хотел закрыть чат, как вдруг заметил странную деталь.
В системном сообщении говорилось...
«Параллельная вселенная No1927...»
1927-я?
Ли Дун быстро пролистал историю чата до первого сообщения системы.
Нашел!
«Технологическое древо параллельной вселенной No1666 претерпело смещение...»
Его зрачки сузились.
Ньютон жил в 1666-й вселенной. А фон Нейман и Эйнштейн – в 1927-й.
Это разные временные линии!
— Вот почему Ньютон молчал, когда те спорили о квантах и относительности. Будь они в одном мире, он со своим взрывным характером уже бы всех проклял за попытку свергнуть его классическую механику.
— Значит, правила группы блокируют информационные помехи между разными вселенными?
Ли Дун почувствовал, что прикоснулся к какой-то глубокой тайне этого чата. Это не просто связь сквозь время, это узел, соединяющий бесчисленные миры. Каждый гений здесь – представитель своей уникальной ветви развития.
— А Гаусс? А Менделеев? В каких мирах они?
Ли Дун посмотрел на иконку «Учебной группы Лазурного Дракона» с благоговением.
— Нет, хватит об этом, — он тряхнул головой. — Пусть об этом думают те, кто поумнее. Моя задача – использовать ресурсы, поступить в вуз и забрать свои двадцать тысяч юаней премии.
— Остальное подождет до момента, когда я смогу говорить с этими великими на равных.

Комментарии

Загрузка...