В небесах незаметно зашуршал дождь. Он сыпал унылой, мелкой изморосью, и тусклый свет уличных фонарей, преломляясь в каплях, ложился на мокрый асфальт зыбкими, дрожащими пятнами.
В небесах незаметно зашуршал дождь. Он сыпал унылой, мелкой изморосью, и тусклый свет уличных фонарей, преломляясь в каплях, ложился на мокрый асфальт зыбкими, дрожащими пятнами.
Изредка мимо проносились редкие машины, обдавая тротуар грязными брызгами. Иноуэ Мия, которого очередной внедорожник окатил с ног до головы, даже не вздрогнул. С абсолютно пустым лицом, бережно прижимая к груди снимок дочери, он упрямо мерил шагами лужи, пробиваясь сквозь стену дождя к своему дому.
Изредка мимо проносились редкие машины, обдавая тротуар грязными брызгами. Иноуэ Мия, которого очередной внедорожник окатил с ног до головы, даже не вздрогнул. С абсолютно пустым лицом, бережно прижимая к груди снимок дочери, он упрямо мерил шагами лужи, пробиваясь сквозь стену дождя к своему дому.
Днем в июньском Токио стояла удушливая жара, но к вечеру зарядил ливень, принеся с собой зябкую прохладу. Впрочем, этот холод не шел ни в какое сравнение с той ледяной стужей, что сковала душу Иноуэ.
Днем в июньском Токио стояла удушливая жара, но к вечеру зарядил ливень, принеся с собой зябкую прохладу. Впрочем, этот холод не шел ни в какое сравнение с той ледяной стужей, что сковала душу Иноуэ.
Он работал временным учителем в старшей школе «Сэйка». Пусть должность и была временной, к своим обязанностям Мия всегда относился со всей душой и предельной строгостью. Из-за этого оболтусы и хулиганы его недолюбливали. И Коноэ То был среди них самым злобным и мстительным.
Он работал временным учителем в старшей школе «Сэйка». Пусть должность и была временной, к своим обязанностям Мия всегда относился со всей душой и предельной строгостью. Из-за этого оболтусы и хулиганы его недолюбливали. И Коноэ То был среди них самым злобным и мстительным.
Но даже в кошмарном свете несчастный отец не мог представить, что восемнадцатилетний ублюдок способен на такую запредельную жестокость. И уж тем более не думал, что месть этого мерзавца падет на его ни в чем не повинную дочь.
Но даже в кошмарном свете несчастный отец не мог представить, что восемнадцатилетний ублюдок способен на такую запредельную жестокость. И уж тем более не думал, что месть этого мерзавца падет на его ни в чем не повинную дочь.
Хуже всего было то, что и детективы из Второй секции по расследованию сексуальных преступлений, и их коллеги из Второй секции по расследованию убийств попросту закрыли глаза на трагедию. И все почему? Неужели закон бессилен лишь потому, что отец Коноэ То — влиятельный прокурор Коноэ Цубаса?
Хуже всего было то, что и детективы из Второй секции по расследованию сексуальных преступлений, и их коллеги из Второй секции по расследованию убийств попросту закрыли глаза на трагедию. И все почему? Неужели закон бессилен лишь потому, что отец Коноэ То — влиятельный прокурор Коноэ Цубаса?
Ливень припустил с новой силой. Иноуэ машинально поднял голову к небу. Тяжелые, свинцовые тучи давили сверху. Мир вокруг казался беспросветно, удушающе черным.
Ливень припустил с новой силой. Иноуэ машинально поднял голову к небу. Тяжелые, свинцовые тучи давили сверху. Мир вокруг казался беспросветно, удушающе черным.
Он не помнил, сколько времени плутал по улицам, пока наконец не добрался до своего дома. Нажал на кнопку звонка — никто не открыл. Достав из кармана связку ключей, Иноуэ отпер замок и шагнул в прихожую. Из кухни доносилось тихое бульканье кипящего супа, пахло домашней едой, но жены нигде не было видно.
Он не помнил, сколько времени плутал по улицам, пока наконец не добрался до своего дома. Нажал на кнопку звонка — никто не открыл. Достав из кармана связку ключей, Иноуэ отпер замок и шагнул в прихожую. Из кухни доносилось тихое бульканье кипящего супа, пахло домашней едой, но жены нигде не было видно.
— Я дома, — негромко позвал он.
— Я дома, — негромко позвал он.
Иноуэ поставил рамку с фотографией дочери на обувную тумбу в прихожей, разулся и прошел в гостиную. То, что он там увидел, обухом ударило его по голове.
Иноуэ поставил рамку с фотографией дочери на обувную тумбу в прихожей, разулся и прошел в гостиную. То, что он там увидел, обухом ударило его по голове.
На ковре в луже густой, темной крови лежала его жена. Изнуренная, исхудавшая на несколько килограммов после гибели дочери, теперь она была мертва. Ее голову практически отделили от тела чудовищным ударом...
На ковре в луже густой, темной крови лежала его жена. Изнуренная, исхудавшая на несколько килограммов после гибели дочери, теперь она была мертва. Ее голову практически отделили от тела чудовищным ударом...
Из горла вырвался лишь хриплый, удушливый стон. Иноуэ хотел выкрикнуть имя жены, но связки онемели. Спотыкаясь, он бросился вперед и рухнул на колени прямо в липкую лужу. Брызги крови полетели на его мокрую одежду.
Из горла вырвался лишь хриплый, удушливый стон. Иноуэ хотел выкрикнуть имя жены, но связки онемели. Спотыкаясь, он бросился вперед и рухнул на колени прямо в липкую лужу. Брызги крови полетели на его мокрую одежду.
Слезы градом покатились по его щекам. Опустошенный, раздавленный горем, он замер над изувеченным телом, не в силах осознать весь ужас происходящего.
Слезы градом покатились по его щекам. Опустошенный, раздавленный горем, он замер над изувеченным телом, не в силах осознать весь ужас происходящего.
Сначала дочь. Теперь жена, растерзанная с такой звериной жестокостью. Разум мужчины не выдержал. В голове билась одна-единственная отчаянная мысль: покончить с собой. Уйти вслед за ними, чтобы воссоединиться в ином мире.
Сначала дочь. Теперь жена, растерзанная с такой звериной жестокостью. Разум мужчины не выдержал. В голове билась одна-единственная отчаянная мысль: покончить с собой. Уйти вслед за ними, чтобы воссоединиться в ином мире.
Он лихорадочно схватил с кофейного столика нож для фруктов и прижал острие к груди. Но стоило холодному металлу коснуться ткани рубашки, как его рука замерла.
Он лихорадочно схватил с кофейного столика нож для фруктов и прижал острие к груди. Но стоило холодному металлу коснуться ткани рубашки, как его рука замерла.
"Нет... Я не могу просто так умереть! Почему гибнут невинные, а всякая мразь продолжает сыто и спокойно жить?!"
"Нет... Я не могу просто так умереть! Почему гибнут невинные, а всякая мразь продолжает сыто и спокойно жить?!"
В глазах Иноуэ вспыхнула дикая, первобытная ненависть. Он медленно перевел взгляд на зажатый в кулаке нож.
В глазах Иноуэ вспыхнула дикая, первобытная ненависть. Он медленно перевел взгляд на зажатый в кулаке нож.
Терять ему больше было нечего. Страха перед будущим не осталось. Если этот нелепый, фальшивый закон не способен защитить праведников и наказать виновных, значит, он сам вернет долги. Своими руками.
Терять ему больше было нечего. Страха перед будущим не осталось. Если этот нелепый, фальшивый закон не способен защитить праведников и наказать виновных, значит, он сам вернет долги. Своими руками.
Коноэ То — малолетний выродок, надругавшийся над его дочерью. Прокурор Коноэ Цубаса, покрывающий ублюдка. Продажные копы из Второй секции по расследованию сексуальных преступлений и Второй секции по расследованию убийств, вылизывающие сапоги начальству. И тварь, отнявшая жизнь у его жены... Все они заслуживали смерти куда больше, чем он.
Коноэ То — малолетний выродок, надругавшийся над его дочерью. Прокурор Коноэ Цубаса, покрывающий ублюдка. Продажные копы из Второй секции по расследованию сексуальных преступлений и Второй секции по расследованию убийств, вылизывающие сапоги начальству. И тварь, отнявшая жизнь у его жены... Все они заслуживали смерти куда больше, чем он.
"Вы все сдохнете. Каждый из вас..."
"Вы все сдохнете. Каждый из вас..."
Мия отложил нож, поднялся на второй этаж, тщательно вымылся под душем и переоделся в чистое. Вернувшись на кухню, он переложил приготовленный женой ужин на тарелки и сел за стол. Он ел медленно, отправляя в рот ложку за ложкой, а его слезы одна за другой капали в миску с рисом.
Мия отложил нож, поднялся на второй этаж, тщательно вымылся под душем и переоделся в чистое. Вернувшись на кухню, он переложил приготовленный женой ужин на тарелки и сел за стол. Он ел медленно, отправляя в рот ложку за ложкой, а его слезы одна за другой капали в миску с рисом.
Закончив трапезу, Иноуэ взял зонт и охотничий нож с широким лезвием. В прихожей он на секунду замер у тумбочки. Вынув из рамки семейную фотографию, он бережно спрятал ее во внутренний карман куртки. Затем распахнул дверь и шагнул навстречу хлещущим потокам ветра и дождя, растворяясь в ночной темноте.
Закончив трапезу, Иноуэ взял зонт и охотничий нож с широким лезвием. В прихожей он на секунду замер у тумбочки. Вынув из рамки семейную фотографию, он бережно спрятал ее во внутренний карман куртки. Затем распахнул дверь и шагнул навстречу хлещущим потокам ветра и дождя, растворяясь в ночной темноте.
В свое время он отслужил в Силах самообороны и за прошедшие годы не растерял форму. Иноуэ был уверен в своем теле, но понимал, что полиция рано или поздно выйдет на его след. Он лишь не знал, сколько ублюдков успеет отправить на тот свет до того, как на его запястьях защелкнутся наручники.
В свое время он отслужил в Силах самообороны и за прошедшие годы не растерял форму. Иноуэ был уверен в своем теле, но понимал, что полиция рано или поздно выйдет на его след. Он лишь не знал, сколько ублюдков успеет отправить на тот свет до того, как на его запястьях защелкнутся наручники.
Первой целью должен был стать Коноэ То — чудовище, растерзавшее его дочь. Убить его — главная задача. Если Иноуэ поймают сразу после этого, пускай. Он встретит смерть с легким сердцем.
Первой целью должен был стать Коноэ То — чудовище, растерзавшее его дочь. Убить его — главная задача. Если Иноуэ поймают сразу после этого, пускай. Он встретит смерть с легким сердцем.
Когда-то он верил, что этих трудных подростков еще можно наставить на путь истинный, а потому хорошо знал их привычки. Иноуэ помнил, что Коноэ То любил пропадать в одном ночном клубе и в такой час едва ли успел вернуться домой.
Когда-то он верил, что этих трудных подростков еще можно наставить на путь истинный, а потому хорошо знал их привычки. Иноуэ помнил, что Коноэ То любил пропадать в одном ночном клубе и в такой час едва ли успел вернуться домой.
Предчувствие его не обмануло. В это самое время молодой мерзавец вовсю развлекался с приятелями в вип-кабинке своего излюбленного заведения.
Предчувствие его не обмануло. В это самое время молодой мерзавец вовсю развлекался с приятелями в вип-кабинке своего излюбленного заведения.
Восемнадцатилетний Коноэ То, с детства ни в чем не знавший отказа и лопавший лучшую еду, вымахал куда крупнее своих сверстников. Пользуясь безнаказанностью, богатством отца и внушительными габаритами, он привык глумиться над слабыми и упиваться собственной исключительностью.
Восемнадцатилетний Коноэ То, с детства ни в чем не знавший отказа и лопавший лучшую еду, вымахал куда крупнее своих сверстников. Пользуясь безнаказанностью, богатством отца и внушительными габаритами, он привык глумиться над слабыми и упиваться собственной исключительностью.
Под пьяный гогот и улюлюканье дружков он прижал к столу несчастную хостес. Не обращая внимания на ее слезы и отчаянные попытки вырваться, ублюдок одну за другой вливал ей в горло бутылки с алкоголем, надсадно хохоча на весь зал.
Под пьяный гогот и улюлюканье дружков он прижал к столу несчастную хостес. Не обращая внимания на ее слезы и отчаянные попытки вырваться, ублюдок одну за другой вливал ей в горло бутылки с алкоголем, надсадно хохоча на весь зал.
— Пей! Пей, сука, до дна! — орал он.
— Пей! Пей, сука, до дна! — орал он.
— Хватит... прошу... — захлебывалась несчастная.
— Хватит... прошу... — захлебывалась несчастная.
Дорогая выпивка залила ее волосы, платье и лицо. Желудок девушки не выдержал, ее резко вырвало прямо на брендовую рубашку Коноэ.
Дорогая выпивка залила ее волосы, платье и лицо. Желудок девушки не выдержал, ее резко вырвало прямо на брендовую рубашку Коноэ.
Дружки мигом заткнулись. В вип-кабинке повисла зловещая, мертвая тишина.
Дружки мигом заткнулись. В вип-кабинке повисла зловещая, мертвая тишина.
Хостес задрожала от ужаса и попыталась пролепетать:
Хостес задрожала от ужаса и попыталась пролепетать:
— Из... извините...
— Из... извините...
Договорить она не успела. Тяжелая бутылка с размаху обрушилась ей на голову. Кожа на лбу лопнула, и густая кровь, смешиваясь со скотчем, хлынула по лицу.
Договорить она не успела. Тяжелая бутылка с размаху обрушилась ей на голову. Кожа на лбу лопнула, и густая кровь, смешиваясь со скотчем, хлынула по лицу.
— Тварь! Дешевка! Я ее, видишь ли, угощаю, а она мне в харю блюет?! — зашелся в истеричном крике Коноэ.
— Тварь! Дешевка! Я ее, видишь ли, угощаю, а она мне в харю блюет?! — зашелся в истеричном крике Коноэ.
С налитыми кровью глазами он принялся остервенело колотить девушку бутылками по голове.
С налитыми кровью глазами он принялся остервенело колотить девушку бутылками по голове.
— Коноэ-кун, хорош! Слышишь, остановись! Ты же ее убьешь!
— Коноэ-кун, хорош! Слышишь, остановись! Ты же ее убьешь!
— Хватит, Коноэ! Приди в себя!
— Хватит, Коноэ! Приди в себя!
Дружки наконец опомнились и попытались оттащить его от окровавленной, обмякшей жертвы.
Дружки наконец опомнились и попытались оттащить его от окровавленной, обмякшей жертвы.
— И пусть дохнет! Чего мне сделают? Копы, что ли, арестуют? — Коноэ яростно оттолкнул приятелей и, словно желая доказать свою безнаказанность, занес над лежащей без чувств девушкой тяжелый графин с недопитым виски.
— И пусть дохнет! Чего мне сделают? Копы, что ли, арестуют? — Коноэ яростно оттолкнул приятелей и, словно желая доказать свою безнаказанность, занес над лежащей без чувств девушкой тяжелый графин с недопитым виски.
Золотая молодежь перепугалась не на шутку. Кому охота идти соучастником по мокрому делу? Парни навалились гурьбой, вырывая стеклянный снаряд из его рук.
Золотая молодежь перепугалась не на шутку. Кому охота идти соучастником по мокрому делу? Парни навалились гурьбой, вырывая стеклянный снаряд из его рук.
— Коноэ-кун, остынь! Оставь ее!
— Коноэ-кун, остынь! Оставь ее!
— Не надо, парень, притормози!
— Не надо, парень, притормози!
— Да пошли вы все! Тряпки трусливые! — взвыл Коноэ, с силой швырнув бутылку в стену. Осколки со звоном разлетелись по комнате. — Скучные вы уроды. Трахайтесь тут сами.
— Да пошли вы все! Тряпки трусливые! — взвыл Коноэ, с силой швырнув бутылку в стену. Осколки со звоном разлетелись по комнате. — Скучные вы уроды. Трахайтесь тут сами.
Он вытащил из кармана бумажник, не глядя выдернул пачку крупных купюр и швырнул их прямо в окровавленное лицо хостес. После чего, покачиваясь, побрел к выходу.
Он вытащил из кармана бумажник, не глядя выдернул пачку крупных купюр и швырнул их прямо в окровавленное лицо хостес. После чего, покачиваясь, побрел к выходу.
Идти за ним никто не рискнул — слишком непредсказуемым и опасным становился этот мажор под кайфом и алкоголем. Как только дверь за ним захлопнулась, в кабинке началась паника.
Идти за ним никто не рискнул — слишком непредсказуемым и опасным становился этот мажор под кайфом и алкоголем. Как только дверь за ним захлопнулась, в кабинке началась паника.
— Быстро, звоните в скорую!
— Быстро, звоните в скорую!
Выйдя на крыльцо клуба, Коноэ брезгливо поморщился от сырости. Пнув стоявшего на входе охранника, он швырнул ему брелок.
Выйдя на крыльцо клуба, Коноэ брезгливо поморщился от сырости. Пнув стоявшего на входе охранника, он швырнул ему брелок.
— Шевелись, подгони мою тачку к подъезду.
— Шевелись, подгони мою тачку к подъезду.
— Будет сделано! — Охранник прекрасно знал, чей это сынок, а потому даже вида не подал, что обижен. Схватив ключи, он трусцой припустил под ливнем в сторону парковки.
— Будет сделано! — Охранник прекрасно знал, чей это сынок, а потому даже вида не подал, что обижен. Схватив ключи, он трусцой припустил под ливнем в сторону парковки.
— Коноэ То!
— Коноэ То!
Мажор удивленно огляделся. Сквозь стену дождя к нему приближался темный силуэт под черным зонтом. Коноэ сощурился, силясь разглядеть незнакомца сквозь пелену хмеля. Разглядев лицо ночного гостя, он пьяно икнул и расплылся в издевательской ухмылке:
Мажор удивленно огляделся. Сквозь стену дождя к нему приближался темный силуэт под черным зонтом. Коноэ сощурился, силясь разглядеть незнакомца сквозь пелену хмеля. Разглядев лицо ночного гостя, он пьяно икнул и расплылся в издевательской ухмылке:
— О-о-о, какие люди! Неужто сам учитель Иноуэ пожаловал? И что же такой праведник забыл в вертепе разврата? Ах да, до меня доходили слухи, что вас копы в обезьянник упрятали. Что, неужто уже выпустили?
— О-о-о, какие люди! Неужто сам учитель Иноуэ пожаловал? И что же такой праведник забыл в вертепе разврата? Ах да, до меня доходили слухи, что вас копы в обезьянник упрятали. Что, неужто уже выпустили?
— Ты убил Садако, — негромко, без единой эмоции произнес Иноуэ, остановившись в паре шагов от парня.
— Ты убил Садако, — негромко, без единой эмоции произнес Иноуэ, остановившись в паре шагов от парня.
Коноэ издевательски заржал:
Коноэ издевательски заржал:
— Ну убил, и че дальше-то? Как видишь, я целехонек. А девка ваша, признаться, была горяча. Надо же, восемнадцать лет, а все еще целка. В нашей Японии такую чистоту днем с огнем не най... Кх-х!
— Ну убил, и че дальше-то? Как видишь, я целехонек. А девка ваша, признаться, была горяча. Надо же, восемнадцать лет, а все еще целка. В нашей Японии такую чистоту днем с огнем не най... Кх-х!
Голос мерзавца оборвался. Он медленно, словно в замедленной съемке, опустил взгляд на свою грудь. Из нее торчала рукоять короткого охотничьего ножа. А сжатые на ней пальцы принадлежали его бывшему учителю.
Голос мерзавца оборвался. Он медленно, словно в замедленной съемке, опустил взгляд на свою грудь. Из нее торчала рукоять короткого охотничьего ножа. А сжатые на ней пальцы принадлежали его бывшему учителю.
— Ты должен извиниться перед ней. На том свете, — прошептал Иноуэ и с силой провернул лезвие, а затем рванул его на себя.
— Ты должен извиниться перед ней. На том свете, — прошептал Иноуэ и с силой провернул лезвие, а затем рванул его на себя.
Раздался влажный, хлюпающий звук. Из раны хлынул горячий поток, мгновенно смешиваясь со струями дождя на асфальте.
Раздался влажный, хлюпающий звук. Из раны хлынул горячий поток, мгновенно смешиваясь со струями дождя на асфальте.
— А... ты... — задыхаясь, прохрипел Коноэ.
— А... ты... — задыхаясь, прохрипел Коноэ.
Дикий, животный страх мгновенно выбил из него всю хмель. Зажимая рану руками, он в панике развернулся, пытаясь добежать до дверей клуба.
Дикий, животный страх мгновенно выбил из него всю хмель. Зажимая рану руками, он в панике развернулся, пытаясь добежать до дверей клуба.
Иноуэ отбросил зонт, мертвой хваткой вцепился в воротник парня и выволок его на задворки — в темный, грязный переулок.
Иноуэ отбросил зонт, мертвой хваткой вцепился в воротник парня и выволок его на задворки — в темный, грязный переулок.
Когда вернулся охранник на новенькой иномарке, у входа никого не оказалось. Чертыхнувшись, мужчина решил, что капризный богач уехал на такси, и поехал парковать машину обратно.
Когда вернулся охранник на новенькой иномарке, у входа никого не оказалось. Чертыхнувшись, мужчина решил, что капризный богач уехал на такси, и поехал парковать машину обратно.
В темном тупике Иноуэ зажал ублюдку рот рукой. Тот хрипел, сучил ногами, а его глаза, полные слез и первобытного ужаса, умоляли о пощаде. Прессованная в горле судорога превратилась в задушенные, хриплые стоны.
В темном тупике Иноуэ зажал ублюдку рот рукой. Тот хрипел, сучил ногами, а его глаза, полные слез и первобытного ужаса, умоляли о пощаде. Прессованная в горле судорога превратилась в задушенные, хриплые стоны.
— Садако ведь тоже умоляла тебя, верно? — тихо спросил Иноуэ.
— Садако ведь тоже умоляла тебя, верно? — тихо спросил Иноуэ.
Он методично, удар за ударом, принялся вгонять сталь в податливое тело. Белая рубашка Коноэ мгновенно пропиталась кровью, которая тут же вымывалась холодными струями ливня.
Он методично, удар за ударом, принялся вгонять сталь в податливое тело. Белая рубашка Коноэ мгновенно пропиталась кровью, которая тут же вымывалась холодными струями ливня.
Силы покидали парня. Он отчаянно пытался закричать, но легкие заполняла кровь.
Силы покидали парня. Он отчаянно пытался закричать, но легкие заполняла кровь.
Иноуэ потерял счет ударам. Остановился он лишь тогда, когда тело мажора превратилось в бесформенное окровавленное месиво. Разжав пальцы, мститель позволил трупу сползти в грязь. Вытер лезвие о куртку убитого, спрятал оружие и уверенным шагом вышел из подворотни.
Иноуэ потерял счет ударам. Остановился он лишь тогда, когда тело мажора превратилось в бесформенное окровавленное месиво. Разжав пальцы, мститель позволил трупу сползти в грязь. Вытер лезвие о куртку убитого, спрятал оружие и уверенным шагом вышел из подворотни.
На глазах у изумленного швейцара он спокойно подобрал свой зонт и растаял в ночном тумане.
На глазах у изумленного швейцара он спокойно подобрал свой зонт и растаял в ночном тумане.
Заподозрив неладное, охранник заглянул в переулок. Увидев лежащее в луже растерзанное тело, он истошно завопил на всю улицу:
Заподозрив неладное, охранник заглянул в переулок. Увидев лежащее в луже растерзанное тело, он истошно завопил на всю улицу:
— Убийство! Здесь труп!
— Убийство! Здесь труп!
***
***
Спустя двадцать минут переулок у клуба заполнили полицейские машины со сверкающими проблесковыми маячками.
Спустя двадцать минут переулок у клуба заполнили полицейские машины со сверкающими проблесковыми маячками.
Желто-черная лента оцепления мокла под непрекращающимся дождем. Из-за позднего времени и ненастья зевак почти не было — лишь криминалисты и оперативники торопливо сновали туда-сюда.
Желто-черная лента оцепления мокла под непрекращающимся дождем. Из-за позднего времени и ненастья зевак почти не было — лишь криминалисты и оперативники торопливо сновали туда-сюда.
Черный «Мерседес» Аоямы Хидэнобу припарковался у обочины чуть поодаль. Дежуривший у оцепления начальник Первой секции убийств Сакай Ёситоси тут же подбежал к машине с раскрытым зонтом.
Черный «Мерседес» Аоямы Хидэнобу припарковался у обочины чуть поодаль. Дежуривший у оцепления начальник Первой секции убийств Сакай Ёситоси тут же подбежал к машине с раскрытым зонтом.
— Шеф, дело дрянь, — заговорил Сакай, пристраиваясь рядом с Аоямой на ходу. — Покойник непростой. Это Коноэ То, единственный сын прокурора Коноэ Цубасы. Из парня натуральное сито сделали.
— Шеф, дело дрянь, — заговорил Сакай, пристраиваясь рядом с Аоямой на ходу. — Покойник непростой. Это Коноэ То, единственный сын прокурора Коноэ Цубасы. Из парня натуральное сито сделали.
— Коноэ То? — Хидэнобу удивленно приподнял бровь, а затем на его губах заиграла едва заметная довольная усмешка.
— Коноэ То? — Хидэнобу удивленно приподнял бровь, а затем на его губах заиграла едва заметная довольная усмешка.
Раскрывать это дело ему сразу расхотелось. Небо само покарало скотину.
Раскрывать это дело ему сразу расхотелось. Небо само покарало скотину.
Сакай недоуменно покосился на начальника, но продолжил доклад:
Сакай недоуменно покосился на начальника, но продолжил доклад:
— Тело обнаружил охранник заведения. Он же и вызвал патруль. Из-за ливня и темноты лица нападавшего он не разглядел. Заметил только, что это был мужчина среднего телосложения.
— Тело обнаружил охранник заведения. Он же и вызвал патруль. Из-за ливня и темноты лица нападавшего он не разглядел. Заметил только, что это был мужчина среднего телосложения.
В этот момент к ним подбежал дежурный офицер.
В этот момент к ним подбежал дежурный офицер.
— Инспектор Аояма! Только что пришел запрос из полицейского управления района Аракава. У них на участке обнаружен труп женщины. Почерк крайне похож на того подражателя Китано Кэйки.
— Инспектор Аояма! Только что пришел запрос из полицейского управления района Аракава. У них на участке обнаружен труп женщины. Почерк крайне похож на того подражателя Китано Кэйки.
— Так быстро пошел на новое дело? — Хидэнобу нахмурился и на ходу бросил: — Наберите инспектору Асаи. Пусть не едет сюда, а сразу направляется в Аракаву. Нужно осмотреть место преступления по горячим следам.
— Так быстро пошел на новое дело? — Хидэнобу нахмурился и на ходу бросил: — Наберите инспектору Асаи. Пусть не едет сюда, а сразу направляется в Аракаву. Нужно осмотреть место преступления по горячим следам.
— Есть! — Офицер отсалютовал и побежал к патрульной машине.
— Есть! — Офицер отсалютовал и побежал к патрульной машине.
Пригнувшись, Аояма пролез под желтой лентой. На залитом дождевой водой асфальте лежал покойный Коноэ. Лицо мажора побелело как мел, а изодранная рубашка отливала багровым.
Пригнувшись, Аояма пролез под желтой лентой. На залитом дождевой водой асфальте лежал покойный Коноэ. Лицо мажора побелело как мел, а изодранная рубашка отливала багровым.
— М-да, располосовали парня на славу, — хмыкнул Хидэнобу.
— М-да, располосовали парня на славу, — хмыкнул Хидэнобу.
Вдруг у оцепления послышались крики.
Вдруг у оцепления послышались крики.
— Назад! Сюда нельзя, посторонним вход воспрещен!
— Назад! Сюда нельзя, посторонним вход воспрещен!
— Пошли вон, придурки! Это мой сын!
— Пошли вон, придурки! Это мой сын!
Аояма обернулся. У черты оцепления, яростно толкая патрульных, бушевал холеный мужчина средних лет в дорогом деловом костюме. На его лице смешались гнев и подступающая истерика.
Аояма обернулся. У черты оцепления, яростно толкая патрульных, бушевал холеный мужчина средних лет в дорогом деловом костюме. На его лице смешались гнев и подступающая истерика.
"Опа. Сыночка-выродка прикопали, папаша-мразь пожаловал".
"Опа. Сыночка-выродка прикопали, папаша-мразь пожаловал".
Хидэнобу мысленно потер руки, однако тут же напустил на себя строгость и прикрикнул на подчиненных:
Хидэнобу мысленно потер руки, однако тут же напустил на себя строгость и прикрикнул на подчиненных:
— Идиоты! Быстро пропустите господина прокурора!
— Идиоты! Быстро пропустите господина прокурора!

Комментарии

Загрузка...