День и ночь Чжу Гаосюй со своими спутниками проводили в седле. Они мчались без отдыха, потеряв счет пройденным дорогам, пока наконец взгляд не уперся в бескрайнее золотое море — колышущиеся под ветром колосья возвещали, что беглецы, похоже, добрались до земель Хэбэя.
День и ночь Чжу Гаосюй со своими спутниками проводили в седле. Они мчались без отдыха, потеряв счет пройденным дорогам, пока наконец взгляд не уперся в бескрайнее золотое море — колышущиеся под ветром колосья возвещали, что беглецы, похоже, добрались до земель Хэбэя.
Тяжелую повозку они бросили. Теперь все пятеро ютились на четырех лошадях. Чжу Гаосюй делил седло с Ду Цяньжуй. Благо еще, догадались заранее раздобыть парное седло со стременами, иначе долгая скачка превратила бы задницу в сплошной синяк. Стоило старшему брату, шицзы, оправиться от болезни и мало-мальски уверенно взяться за поводья, как от экипажа тут же избавились — сожгли без сожаления. Слишком уж неповоротливая, приметная была штука. Медленная, капризная, требовавшая хороших почтовых дорог.
Тяжелую повозку они бросили. Теперь все пятеро ютились на четырех лошадях. Чжу Гаосюй делил седло с Ду Цяньжуй. Благо еще, догадались заранее раздобыть парное седло со стременами, иначе долгая скачка превратила бы задницу в сплошной синяк. Стоило старшему брату, шицзы, оправиться от болезни и мало-мальски уверенно взяться за поводья, как от экипажа тут же избавились — сожгли без сожаления. Слишком уж неповоротливая, приметная была штука. Медленная, капризная, требовавшая хороших почтовых дорог.
— Тпру-у... — натягивая поводья, выдохнул старший брат и вдруг отчаянно рявкнул: — Да твою ж мать!
— Тпру-у... — натягивая поводья, выдохнул старший брат и вдруг отчаянно рявкнул: — Да твою ж мать!
Чжу Гаосюй оглянулся. Шицзы кубарем покатился в пшеницу, а его конь тяжело завалился на обочину, шумно хрипя и пуская из пасти белую пену. Животное судорожно дергало ногами, пытаясь приподнять грузную тушу, но силы иссякли — подняться на ноги конь так и не сумел.
Чжу Гаосюй оглянулся. Шицзы кубарем покатился в пшеницу, а его конь тяжело завалился на обочину, шумно хрипя и пуская из пасти белую пену. Животное судорожно дергало ногами, пытаясь приподнять грузную тушу, но силы иссякли — подняться на ноги конь так и не сумел.
Колосья вокруг них были безжалостно смяты.
Колосья вокруг них были безжалостно смяты.
— Тпру! Тпру! — Чжу Гаосюй первым натянул поводья, осаживая жеребца.
— Тпру! Тпру! — Чжу Гаосюй первым натянул поводья, осаживая жеребца.
Следом остановились и остальные.
Следом остановились и остальные.
Обливающийся потом шицзы, позабыв о всяком приличии и княжеском достоинстве, на четвереньках выполз из примятой пшеницы на обочину и тяжело рухнул на землю. Смахнув со лба липкую грязь, он хрипло спросил:
Обливающийся потом шицзы, позабыв о всяком приличии и княжеском достоинстве, на четвереньках выполз из примятой пшеницы на обочину и тяжело рухнул на землю. Смахнув со лба липкую грязь, он хрипло спросил:
— Где мы вообще?
— Где мы вообще?
Спрыгнув на землю, Ван Гуй на мгновение задумался, прикидывая путь, после чего семенящей походкой приблизился к господину и заискивающе протянул кожаный бурдюк.
Спрыгнув на землю, Ван Гуй на мгновение задумался, прикидывая путь, после чего семенящей походкой приблизился к господину и заискивающе протянул кожаный бурдюк.
— Ваше Высочество, если ехать дальше, впереди должен быть Чжочжоу. Ну или какой другой уезд... В любом случае, мы близко.
— Ваше Высочество, если ехать дальше, впереди должен быть Чжочжоу. Ну или какой другой уезд... В любом случае, мы близко.
Старший брат жадно припал к горлышку бурдюка. Оторвавшись, он недовольно зыркнул на слугу и брезгливо сморщил нос. От Ван Гуя невыносимо разило кислым запахом мочи. Беда всех евнухов: стоило им пару дней провести без бани и не сменить тряпицу, уложенную в паху, как от них начинало нестерпимо смердеть. Из-за увечья они попросту не могли сдерживать малую нужду.
Старший брат жадно припал к горлышку бурдюка. Оторвавшись, он недовольно зыркнул на слугу и брезгливо сморщил нос. От Ван Гуя невыносимо разило кислым запахом мочи. Беда всех евнухов: стоило им пару дней провести без бани и не сменить тряпицу, уложенную в паху, как от них начинало нестерпимо смердеть. Из-за увечья они попросту не могли сдерживать малую нужду.
Старший брат перевел взгляд на Чжу Гаосюя:
Старший брат перевел взгляд на Чжу Гаосюя:
— Похоже, Бэйпин уже близко, да и лошадь мы загнали. Может, отыщем какой-нибудь постоялый двор с приличными постелями да переведем дух хоть полдня?
— Похоже, Бэйпин уже близко, да и лошадь мы загнали. Может, отыщем какой-нибудь постоялый двор с приличными постелями да переведем дух хоть полдня?
Чжу Гаосюй, лицо которого осунулось от изнеможения, на секунду задумался:
Чжу Гаосюй, лицо которого осунулось от изнеможения, на секунду задумался:
— Те, кто ходят по натянутому канату, чаще всего срываются у самого края, на последних шагах. Именно сейчас нельзя расслабляться. Нужно собрать волю в кулак и дойти до Бэйпина без остановок. Там и выспимся как следует.
— Те, кто ходят по натянутому канату, чаще всего срываются у самого края, на последних шагах. Именно сейчас нельзя расслабляться. Нужно собрать волю в кулак и дойти до Бэйпина без остановок. Там и выспимся как следует.
— Какому еще канату? — недоуменно нахмурился старший брат.
— Какому еще канату? — недоуменно нахмурился старший брат.
Чжу Гаосюй на миг растерялся, поймав себя на том, что сморозил глупость — усталость брала свое, и он опять сболтнул лишнего, позабыв, в каком времени находится.
Чжу Гаосюй на миг растерялся, поймав себя на том, что сморозил глупость — усталость брала свое, и он опять сболтнул лишнего, позабыв, в каком времени находится.
Шицзы тяжело вздохнул и уныло протянул:
Шицзы тяжело вздохнул и уныло протянул:
— Твой брат не такой двужильный, как вы двое. Если мы продолжим этот безумный бег, меня никакие ищейки Его Величества не убьют — я сам по дороге окочурюсь от усталости.
— Твой брат не такой двужильный, как вы двое. Если мы продолжим этот безумный бег, меня никакие ищейки Его Величества не убьют — я сам по дороге окочурюсь от усталости.
— Ван Гуй сядет в седло к третьему брату, а его лошадь отдадим тебе, — предложил Чжу Гаосюй.
— Ван Гуй сядет в седло к третьему брату, а его лошадь отдадим тебе, — предложил Чжу Гаосюй.
Младший брат, Чжу Гаосуй, промолчал, но лицо его тут же перекосилось от такой гримасы, что смотреть на него без жалости было невозможно. Ехать в обнимку с вонючим евнухом было для него худшей пыткой.
Младший брат, Чжу Гаосуй, промолчал, но лицо его тут же перекосилось от такой гримасы, что смотреть на него без жалости было невозможно. Ехать в обнимку с вонючим евнухом было для него худшей пыткой.
Старший брат обреченно махнул рукой:
Старший брат обреченно махнул рукой:
— Да дело не только во мне. Лошадям тоже нужен роздых. Если загоним остальных, как до Бэйпина добираться будем? Пешком потащимся?
— Да дело не только во мне. Лошадям тоже нужен роздых. Если загоним остальных, как до Бэйпина добираться будем? Пешком потащимся?
Чжу Гаосюй погладил своего жеребца по взмыленной шее. Он кожей чувствовал, как умоляюще смотрят на него младший брат и несчастный Ван Гуй. Языком они не шевелили, но на лицах крупными буквами было написано желание упасть и не вставать. А Гаосуй ко всему прочему продолжал бросать на евнуха полные брезгливости взгляды.
Чжу Гаосюй погладил своего жеребца по взмыленной шее. Он кожей чувствовал, как умоляюще смотрят на него младший брат и несчастный Ван Гуй. Языком они не шевелили, но на лицах крупными буквами было написано желание упасть и не вставать. А Гаосуй ко всему прочему продолжал бросать на евнуха полные брезгливости взгляды.
Старший брат окончательно растекся по траве. Он лежал неподвижно, словно труп, и только губы его вяло шевелились:
Старший брат окончательно растекся по траве. Он лежал неподвижно, словно труп, и только губы его вяло шевелились:
— Наше возвращение в Бэйпин одобрил сам император. Даже если Его Величество передумает, вряд ли он пошлет за нами целую армию. Стал бы он устраивать облаву на две тысячи ли ради трех племянников? Мы же не государственные преступники, в конце концов.
— Наше возвращение в Бэйпин одобрил сам император. Даже если Его Величество передумает, вряд ли он пошлет за нами целую армию. Стал бы он устраивать облаву на две тысячи ли ради трех племянников? Мы же не государственные преступники, в конце концов.
— Ладно, — наконец сдался Чжу Гаосюй. — Но в крупные города не суемся. Отыщем глухой уезд или торговое село, где есть хоть какой-то постоялый двор. Ван Гуй, если по пути попадется приличный конь, купишь его, не скупясь.
— Ладно, — наконец сдался Чжу Гаосюй. — Но в крупные города не суемся. Отыщем глухой уезд или торговое село, где есть хоть какой-то постоялый двор. Ван Гуй, если по пути попадется приличный конь, купишь его, не скупясь.
Окрыленный надеждой шицзы с кряхтением поднялся на ноги при помощи слуг. Бросив павшего коня у обочины, отряд продолжил свой путь.
Окрыленный надеждой шицзы с кряхтением поднялся на ноги при помощи слуг. Бросив павшего коня у обочины, отряд продолжил свой путь.
Предчувствие его не обмануло: не прошло и получаса, как на горизонте показались крыши торгового поселения. Никто из них не знал, как зовется это место — обычное крупное село на севере империи, где раз в несколько дней устраивали ярмарку для окрестных крестьян. Стояло оно прямо у дороги, кормясь в том числе и за счет проезжих купцов.
Предчувствие его не обмануло: не прошло и получаса, как на горизонте показались крыши торгового поселения. Никто из них не знал, как зовется это место — обычное крупное село на севере империи, где раз в несколько дней устраивали ярмарку для окрестных крестьян. Стояло оно прямо у дороги, кормясь в том числе и за счет проезжих купцов.
Остановившись у въезда, Чжу Гаосюй некоторое время приглядывался к суматохе на улицах. Народу в селении хватало, торговля шла бойко. Решив, что здесь вполне можно раздобыть лошадь, он дал знак сворачивать на ночлег.
Остановившись у въезда, Чжу Гаосюй некоторое время приглядывался к суматохе на улицах. Народу в селении хватало, торговля шла бойко. Решив, что здесь вполне можно раздобыть лошадь, он дал знак сворачивать на ночлег.
Они въехали в поселок. Ведя уставших коней под уздцы, путники покружили по пыльным, разбитым улочкам и с трудом отыскали захудалый трактир. В такой глухомани глупо было рассчитывать на столичную роскошь — заведение выглядело убого.
Они въехали в поселок. Ведя уставших коней под уздцы, путники покружили по пыльным, разбитым улочкам и с трудом отыскали захудалый трактир. В такой глухомани глупо было рассчитывать на столичную роскошь — заведение выглядело убого.
Ван Гуй увел измученных лошадей к конюшням, а Чжу Гаосюй с остальными шагнул под низкие своды трактира, чтобы договориться с хозяином о ночлеге.
Ван Гуй увел измученных лошадей к конюшням, а Чжу Гаосюй с остальными шагнул под низкие своды трактира, чтобы договориться с хозяином о ночлеге.
Выслушав нежданных гостей, трактирщик покосился на стоявшую в стороне троицу и виновато развел руками:
Выслушав нежданных гостей, трактирщик покосился на стоявшую в стороне троицу и виновато развел руками:
— Почтенные господа, рады бы принять, да свободными оставались всего две комнаты побогаче и одна каморка попроще. Да вот незадача: эти трое господ только что забрали обе лучшие горницы. — Он замялся, но все же доброжелательно добавил: — Вы бы спросили их, может, уступят одну? А сами в тесноте не в обиде переночуют... Оставшаяся каморка для вашей компании маловата будет, но в дороге всякое случается, выбирать не приходится.
— Почтенные господа, рады бы принять, да свободными оставались всего две комнаты побогаче и одна каморка попроще. Да вот незадача: эти трое господ только что забрали обе лучшие горницы. — Он замялся, но все же доброжелательно добавил: — Вы бы спросили их, может, уступят одну? А сами в тесноте не в обиде переночуют... Оставшаяся каморка для вашей компании маловата будет, но в дороге всякое случается, выбирать не приходится.
Чжу Гаосюй обернулся к постояльцам. Это были трое мужчин. Один — молодой щеголь в добротном шелковом халате, двое других по платью походили на его телохранителей или слуг.
Чжу Гаосюй обернулся к постояльцам. Это были трое мужчин. Один — молодой щеголь в добротном шелковом халате, двое других по платью походили на его телохранителей или слуг.
Не успел Чжу Гаосюй и слова вымолвить, как разодетый юнец вытаращил глаза и гневно прикрикнул на трактирщика:
Не успел Чжу Гаосюй и слова вымолвить, как разодетый юнец вытаращил глаза и гневно прикрикнул на трактирщика:
— Ты что несешь, старый хрыч?! Чтобы я, по-твоему, делил комнату со своими холопами?!
— Ты что несешь, старый хрыч?! Чтобы я, по-твоему, делил комнату со своими холопами?!
— Да помилуйте, господин, я ведь без злого умысла, — согнулся в три погибели старик, заискивающе улыбаясь. — В дороге все равны, я лишь предложить хотел, как лучше...
— Да помилуйте, господин, я ведь без злого умысла, — согнулся в три погибели старик, заискивающе улыбаясь. — В дороге все равны, я лишь предложить хотел, как лучше...
Чжу Гаосуй скривился от презрения и шагнул вперед, собираясь поставить выскочку на место, но Чжу Гаосюй вовремя перехватил его за локоть.
Чжу Гаосуй скривился от презрения и шагнул вперед, собираясь поставить выскочку на место, но Чжу Гаосюй вовремя перехватил его за локоть.
«Только скандала нам сейчас не хватало, — мысленно выругался Чжу Гаосюй. — Мало нам погони на хвосте, так этот дурак еще и драку затеет»
«Только скандала нам сейчас не хватало, — мысленно выругался Чжу Гаосюй. — Мало нам погони на хвосте, так этот дурак еще и драку затеет»
Он предостерегающе взглянул на младшего брата и шагнул навстречу щеголю.
Он предостерегающе взглянул на младшего брата и шагнул навстречу щеголю.
— Уважаемый, не гневайтесь, — заговорил он, стараясь сдерживать раздражение. — Позвольте слово молвить. Мы провели в пути весь день, лошади едва копыта волочат. В этой глуши другого приюта не сыскать. Трактирщик прав: комнат всего три. Если вы заберете обе просторные горницы, нам впятером в каморке просто не поместиться. Все мы в пути ищем покоя, а не ссор. Никто не желает вам досадить.
— Уважаемый, не гневайтесь, — заговорил он, стараясь сдерживать раздражение. — Позвольте слово молвить. Мы провели в пути весь день, лошади едва копыта волочат. В этой глуши другого приюта не сыскать. Трактирщик прав: комнат всего три. Если вы заберете обе просторные горницы, нам впятером в каморке просто не поместиться. Все мы в пути ищем покоя, а не ссор. Никто не желает вам досадить.
Достав из-за пазухи пачку новеньких казначейских билетов «Дамин баочао», он протянул их щеголю:
Достав из-за пазухи пачку новеньких казначейских билетов «Дамин баочао», он протянул их щеголю:
— Возьмите это в качестве скромной компенсации за неудобства. Уступите нам одну просторную комнату, а взамен забирайте оставшуюся маленькую. Так вам не придется тесниться со слугами в одной спальне. Что скажете?
— Возьмите это в качестве скромной компенсации за неудобства. Уступите нам одну просторную комнату, а взамен забирайте оставшуюся маленькую. Так вам не придется тесниться со слугами в одной спальне. Что скажете?
Тот смерил купюры презрительным взглядом и пренебрежительно усмехнулся:
Тот смерил купюры презрительным взглядом и пренебрежительно усмехнулся:
— Сразу видно — заезжие.
— Сразу видно — заезжие.
— Верно, — сдержанно кивнул Чжу Гаосюй.
— Верно, — сдержанно кивнул Чжу Гаосюй.
— Глупцы вы непуганые! — покатился со смеху парень. — Да вы хоть знаете, с кем разговариваете? Думаете, мне ваших грошей не хватает? Смех да и только!
— Глупцы вы непуганые! — покатился со смеху парень. — Да вы хоть знаете, с кем разговариваете? Думаете, мне ваших грошей не хватает? Смех да и только!
— Мое невежество не знает границ, — с преувеличенной вежливостью отозвался Чжу Гаосюй. — И впрямь не ведаю, что за великий муж передо мной. Может, просветите?
— Мое невежество не знает границ, — с преувеличенной вежливостью отозвался Чжу Гаосюй. — И впрямь не ведаю, что за великий муж передо мной. Может, просветите?
Юнец лишь снисходительно махнул рукой, кривя рот:
Юнец лишь снисходительно махнул рукой, кривя рот:
— Много чести будет. Обойдешься.
— Много чести будет. Обойдешься.
Даже обычно невозмутимый шицзы изумленно моргал, словно ошеломленный столь грозным величием неведомого господина. Однако старший брат умел сдерживать чувства, тогда как у младшего на лице было написано твердое намерение свернуть наглецу шею.
Даже обычно невозмутимый шицзы изумленно моргал, словно ошеломленный столь грозным величием неведомого господина. Однако старший брат умел сдерживать чувства, тогда как у младшего на лице было написано твердое намерение свернуть наглецу шею.
Пока они препирались, щеголь то и дело сальным взглядом прощупывал стоявшую поодаль Ду Цяньжуй. Наконец похоть пересилила спесь, и он озвучил то, ради чего затеял этот спор:
Пока они препирались, щеголь то и дело сальным взглядом прощупывал стоявшую поодаль Ду Цяньжуй. Наконец похоть пересилила спесь, и он озвучил то, ради чего затеял этот спор:
— А давай-ка сделаем так. Как тебе мое предложение?
— А давай-ка сделаем так. Как тебе мое предложение?
— Говорите, я слушаю, — Чжу Гаосюй сделал приглашающий жест рукой.
— Говорите, я слушаю, — Чжу Гаосюй сделал приглашающий жест рукой.
— Девка твоя сзади уж больно недурна собой, — кивнул юнец в сторону Цяньжуй. — Пусти ее сегодня ко мне в постель. Тогда и денег твоих дурацких не надо, забирайте хоть лучшую горницу.
— Девка твоя сзади уж больно недурна собой, — кивнул юнец в сторону Цяньжуй. — Пусти ее сегодня ко мне в постель. Тогда и денег твоих дурацких не надо, забирайте хоть лучшую горницу.
Кровь мгновенно бросилась Чжу Гаосюю в лицо. Он так сжал челюсти, что едва не раскрошил зубы. Гнев закипел в груди, готовый вырваться наружу сокрушительным ураганом.
Кровь мгновенно бросилась Чжу Гаосюю в лицо. Он так сжал челюсти, что едва не раскрошил зубы. Гнев закипел в груди, готовый вырваться наружу сокрушительным ураганом.
А юнец лишь глумливо ухмылялся, глядя на его бешенство с притворным недоумением:
А юнец лишь глумливо ухмылялся, глядя на его бешенство с притворным недоумением:
— А чего ты взвился? Раз таскается с вами по дорогам на глазах у всех, чай, не законная супруга, а обычная девка на ночь.
— А чего ты взвился? Раз таскается с вами по дорогам на глазах у всех, чай, не законная супруга, а обычная девка на ночь.
Чжу Гаосюй до белизны в костяшках сжал кулаки. Сделав пару глубоких вдохов, чтобы унять бешеный стук сердца, он резко развернулся к своим:
Чжу Гаосюй до белизны в костяшках сжал кулаки. Сделав пару глубоких вдохов, чтобы унять бешеный стук сердца, он резко развернулся к своим:
— Идем в каморку. По крайней мере, крыша над головой есть.
— Идем в каморку. По крайней мере, крыша над головой есть.
На том и разошлись, едва сдерживая взаимную неприязнь.
На том и разошлись, едва сдерживая взаимную неприязнь.
Каморка оказалась крошечной — в ней едва умещалась одна-единственная узкая деревянная кровать. Когда все пятеро зашли внутрь, дышать стало нечем. Посовещавшись, братья решили отдать ложе старшему: из-за его тучности ложиться на пол ему было невмоготу, да и на постели он помещался один, без остатка. Всем остальным предстояло устроиться на полу. Оставалось лишь дождаться, пока Ван Гуй принесет у трактирщика охапку соломенных циновок и поношенные одеяла.
Каморка оказалась крошечной — в ней едва умещалась одна-единственная узкая деревянная кровать. Когда все пятеро зашли внутрь, дышать стало нечем. Посовещавшись, братья решили отдать ложе старшему: из-за его тучности ложиться на пол ему было невмоготу, да и на постели он помещался один, без остатка. Всем остальным предстояло устроиться на полу. Оставалось лишь дождаться, пока Ван Гуй принесет у трактирщика охапку соломенных циновок и поношенные одеяла.
О горячей бане в этой дыре никто и не заикался. Кое-как перекусив простым крестьянским ужином, измученные дорогой путники поспешили запереться у себя и улеглись спать.
О горячей бане в этой дыре никто и не заикался. Кое-как перекусив простым крестьянским ужином, измученные дорогой путники поспешили запереться у себя и улеглись спать.
Условия были просто нечеловеческими. Мало того что под бока давили неровные доски пола, так еще и теснота стояла невообразимая.
Условия были просто нечеловеческими. Мало того что под бока давили неровные доски пола, так еще и теснота стояла невообразимая.
«В прошлой жизни я, конечно, шиком не блистал, — вспомнил Чжу Гаосюй, ворочаясь на жесткой циновке, — но в такой дыре бывать не доводилось. Даже захудалый придорожный мотель за тридцать юаней показался бы дворцом. По крайней мере, там не приходилось спать впятером в одной конуре, деля воздух с вонючим евнухом и чужой женщиной»
«В прошлой жизни я, конечно, шиком не блистал, — вспомнил Чжу Гаосюй, ворочаясь на жесткой циновке, — но в такой дыре бывать не доводилось. Даже захудалый придорожный мотель за тридцать юаней показался бы дворцом. По крайней мере, там не приходилось спать впятером в одной конуре, деля воздух с вонючим евнухом и чужой женщиной»
Раздался резкий шлепок — Чжу Гаосюй прихлопнул на шее назойливого комара и до крови расчесал зудящее место. Несмотря на звенящую над ухом мошкару, в комнате уже вовсю гремел разноголосый храп. Как бы изнежены ни были его братья-принцы в столице, дикая усталость взяла свое — спали они без задних ног.
Раздался резкий шлепок — Чжу Гаосюй прихлопнул на шее назойливого комара и до крови расчесал зудящее место. Несмотря на звенящую над ухом мошкару, в комнате уже вовсю гремел разноголосый храп. Как бы изнежены ни были его братья-принцы в столице, дикая усталость взяла свое — спали они без задних ног.
Приглядевшись в темноте к собственной ладони, испачканной раздавленным гнусом и кровью, он криво усмехнулся. Внезапно Чжу Гаосюй почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он повернул голову: у самой стены лежала Ду Цяньжуй. Ее темные глаза слабо поблескивали в полумраке, устремленные прямо на него.
Приглядевшись в темноте к собственной ладони, испачканной раздавленным гнусом и кровью, он криво усмехнулся. Внезапно Чжу Гаосюй почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он повернул голову: у самой стены лежала Ду Цяньжуй. Ее темные глаза слабо поблескивали в полумраке, устремленные прямо на него.
В этот миг Чжу Гаосюю показалось, будто прохладный ночной ветерок коснулся его разгоряченного лица. На душе сразу потеплело, а убогая, зловонная каморка перестала казаться такой уж невыносимой.
В этот миг Чжу Гаосюю показалось, будто прохладный ночной ветерок коснулся его разгоряченного лица. На душе сразу потеплело, а убогая, зловонная каморка перестала казаться такой уж невыносимой.
Из-за тесноты их лица находились совсем рядом. Они лежали молча, глядя друг на друга. Время от времени Цяньжуй прикрывала веки, но стоило Чжу Гаосюю отвернуться, как она вновь принималась украдкой разглядывать его. Ее безмолвное внимание окутывало его, точно тончайшие шелковые нити — невесомые, но прочные. В этом тихом созерцании без слов крылось гораздо больше, чем в любом разговоре.
Из-за тесноты их лица находились совсем рядом. Они лежали молча, глядя друг на друга. Время от времени Цяньжуй прикрывала веки, но стоило Чжу Гаосюю отвернуться, как она вновь принималась украдкой разглядывать его. Ее безмолвное внимание окутывало его, точно тончайшие шелковые нити — невесомые, но прочные. В этом тихом созерцании без слов крылось гораздо больше, чем в любом разговоре.
Он отчетливо улавливал ее теплое, мерное дыхание.
Он отчетливо улавливал ее теплое, мерное дыхание.
Храп вокруг становился все оглушительнее. При желании можно было легко различить три разных вывода рулады, к которым примешивался нудный писк комаров. И все же, несмотря на этот шум, Чжу Гаосюй ощущал удивительный покой — здесь, в этой глуши, их никто не мог потревожить.
Храп вокруг становился все оглушительнее. При желании можно было легко различить три разных вывода рулады, к которым примешивался нудный писк комаров. И все же, несмотря на этот шум, Чжу Гаосюй ощущал удивительный покой — здесь, в этой глуши, их никто не мог потревожить.
Лицо девушки в полумраке казалось выточенным из нефрита — чистая, молодая кожа, яркий контраст алых губ, белизны щек и антрацитовых глаз. В груди Чжу Гаосюя зашевелилось робкое, но настойчивое желание.
Лицо девушки в полумраке казалось выточенным из нефрита — чистая, молодая кожа, яркий контраст алых губ, белизны щек и антрацитовых глаз. В груди Чжу Гаосюя зашевелилось робкое, но настойчивое желание.
«Скрытое под грубым одеялом тело столь же прекрасно, как и ее лицо?»
«Скрытое под грубым одеялом тело столь же прекрасно, как и ее лицо?»
Рука сама собой потянулась к краю ее постели, готовая скользнуть под покрывало.
Рука сама собой потянулась к краю ее постели, готовая скользнуть под покрывало.
Сладкое томление и смутная похоть разгорались все сильнее, но он медлил.
Сладкое томление и смутная похоть разгорались все сильнее, но он медлил.
«Я ведь теперь не простой парень с улицы, а Удельный князь Гаояна. Если она меня отвергнет, это будет верхом позора. Куда тогда девать княжескую гордость?»
«Я ведь теперь не простой парень с улицы, а Удельный князь Гаояна. Если она меня отвергнет, это будет верхом позора. Куда тогда девать княжескую гордость?»
Он замялся, боясь сделать неверный шаг. В голове некстати всплыли наставления старшего шурина, почтенного Сюй Хуэйцзу...
Он замялся, боясь сделать неверный шаг. В голове некстати всплыли наставления старшего шурина, почтенного Сюй Хуэйцзу...
«Нужно прощупать почву. Если не уверен в намерениях другого человека, делай один шаг за раз. Наблюдай за реакцией, угадывай мысли и только тогда решай, стоит ли идти дальше»
«Нужно прощупать почву. Если не уверен в намерениях другого человека, делай один шаг за раз. Наблюдай за реакцией, угадывай мысли и только тогда решай, стоит ли идти дальше»
В темноте на губах Чжу Гаосюя заиграла едва заметная, загадочная улыбка.
В темноте на губах Чжу Гаосюя заиграла едва заметная, загадочная улыбка.

Комментарии

Загрузка...