В те годы хитрость и простодушие у чжурчжэней уживались вместе, как и дикость с прямолинейностью. Не было в том ничего удивительного — это лишь естественные внешние черты стремительно растущей империи, возникшей из союза первобытных племён.
В те годы хитрость и простодушие у чжурчжэней уживались вместе, как и дикость с прямолинейностью. Не было в том ничего удивительного — это лишь естественные внешние черты стремительно растущей империи, возникшей из союза первобытных племён.
Ещё несколько десятилетий назад эти люди охотились в глухих лесах, и подавляющее большинство из них понятия не имело, что такое «личное» и «общественное», что такое «цивилизация» и «дикость». Для них этих понятий просто не существовало! Они лишь, движимые звериным инстинктом, отчаянно бросились вперёд из безвыходного положения и тем самым открыли эту пятнадцати-шестнадцатилетнюю эпоху, где главными действующими лицами были они сами.
Ещё несколько десятилетий назад эти люди охотились в глухих лесах, и подавляющее большинство из них понятия не имело, что такое «личное» и «общественное», что такое «цивилизация» и «дикость». Для них этих понятий просто не существовало! Они лишь, движимые звериным инстинктом, отчаянно бросились вперёд из безвыходного положения и тем самым открыли эту пятнадцати-шестнадцатилетнюю эпоху, где главными действующими лицами были они сами.
Чжао Цзю постоянно называл их зверями, вероятно, именно это и имея в виду. Это не было оскорблением, а скорее меткой характеристикой, данной попаданцем с высоты своего положения. Сунцы же, как и кидани, так и не поняли, с кем имеют дело, и продолжали мыслить привычными категориями, пытаясь иметь дело с хищниками, живущими по законам джунглей. За что и поплатились.
Чжао Цзю постоянно называл их зверями, вероятно, именно это и имея в виду. Это не было оскорблением, а скорее меткой характеристикой, данной попаданцем с высоты своего положения. Сунцы же, как и кидани, так и не поняли, с кем имеют дело, и продолжали мыслить привычными категориями, пытаясь иметь дело с хищниками, живущими по законам джунглей. За что и поплатились.
Впрочем, если считать с третьего года Тяньцин, когда Ваньянь Агуда поднял восстание против Ляо, до сегодняшнего дня, второго года «Установления пламени», прошло уже целых пятнадцать лет. Чжурчжэни стремительно пропитывались киданьской и сунской культурой и потому стали такими, как сейчас. И за эти пятнадцать лет всегда находились чуткие люди, постепенно постигавшие внутреннюю логику поведения чжурчжэней. Не то чтобы они могли объяснить это столь же доходчиво, как Люй Хаовэнь в своих трактатах, но, по крайней мере, чувствовали это нутром.
Впрочем, если считать с третьего года Тяньцин, когда Ваньянь Агуда поднял восстание против Ляо, до сегодняшнего дня, второго года «Установления пламени», прошло уже целых пятнадцать лет. Чжурчжэни стремительно пропитывались киданьской и сунской культурой и потому стали такими, как сейчас. И за эти пятнадцать лет всегда находились чуткие люди, постепенно постигавшие внутреннюю логику поведения чжурчжэней. Не то чтобы они могли объяснить это столь же доходчиво, как Люй Хаовэнь в своих трактатах, но, по крайней мере, чувствовали это нутром.
Под яркими лучами солнца, на заднем дворе самой роскошной усадьбы во всём городе, скорее всего принадлежавшей Чжан Цзюню, тайвэй в полном облачении собственноручно вынул из сундука изящную золотую диадему, украшенную витой проволокой и цветами. В зазорах между лепестками угадывались следы крови. Он замер на мгновение и долго молчал.
Под яркими лучами солнца, на заднем дворе самой роскошной усадьбы во всём городе, скорее всего принадлежавшей Чжан Цзюню, тайвэй в полном облачении собственноручно вынул из сундука изящную золотую диадему, украшенную витой проволокой и цветами. В зазорах между лепестками угадывались следы крови. Он замер на мгновение и долго молчал.
— Что застыл, старина Чжан? — усмехнулся при виде этого Чжао Цю. — Ты же сам требовал золота и серебра. Вот, чтобы набрать нужное количество золота, нам пришлось отдать тебе и такие вот драгоценности, засчитав их как золотой лом. Ты же в выигрыше!
— Что застыл, старина Чжан? — усмехнулся при виде этого Чжао Цю. — Ты же сам требовал золота и серебра. Вот, чтобы набрать нужное количество золота, нам пришлось отдать тебе и такие вот драгоценности, засчитав их как золотой лом. Ты же в выигрыше!
— И это не всё, — поспешил добавить давешний начальник уезда, только что получивший повышение до военного советника, которого, кажется, звали Ши Вэньбинь. — Тайвэй Чжан, взгляните на эти два сундука. Это драгоценности, которые четвёртый принц предназначил лично вам. В них — первоклассные древности, резной камень, антиквариат, и даже описи с указанием происхождения. Я специально просмотрел — должно быть, это сокровища, которые накопили правитель Цзычжоу Чжао Минчэн с супругой. По дороге им пришлось бросить весь обоз, и вот они достались тайвэю Чжану!
— И это не всё, — поспешил добавить давешний начальник уезда, только что получивший повышение до военного советника, которого, кажется, звали Ши Вэньбинь. — Тайвэй Чжан, взгляните на эти два сундука. Это драгоценности, которые четвёртый принц предназначил лично вам. В них — первоклассные древности, резной камень, антиквариат, и даже описи с указанием происхождения. Я специально просмотрел — должно быть, это сокровища, которые накопили правитель Цзычжоу Чжао Минчэн с супругой. По дороге им пришлось бросить весь обоз, и вот они достались тайвэю Чжану!
Чжан Цзюнь, развернувшись, подошёл к двум стоящим позади сундукам. Там действительно лежали подробные описи с объяснением происхождения всевозможных древностей — металла, камня, каллиграфии, живописи, а также личные подписи Чжао Минчэна и его знаменитой на всю Поднебесную супруги, госпожи Иань. О их славе и говорить нечего. Чжан Цзюнь наконец перевёл дух и с чувством произнёс:
Чжан Цзюнь, развернувшись, подошёл к двум стоящим позади сундукам. Там действительно лежали подробные описи с объяснением происхождения всевозможных древностей — металла, камня, каллиграфии, живописи, а также личные подписи Чжао Минчэна и его знаменитой на всю Поднебесную супруги, госпожи Иань. О их славе и говорить нечего. Чжан Цзюнь наконец перевёл дух и с чувством произнёс:
— Утомил я вас, господа, и четвёртого принца заставил поволноваться. Сейчас же созову городских офицеров и при вас объявлю о завтрашней сдаче города!
— Утомил я вас, господа, и четвёртого принца заставил поволноваться. Сейчас же созову городских офицеров и при вас объявлю о завтрашней сдаче города!
Оба, естественно, обрадовались. А сидевший на ступеньках крыльца человек, услышав эти слова, поднял голову и тяжело вздохнул. Это был не кто иной, как бывший советник-цензор, а ныне правитель области Шоучжоу Чжао Дин Чжао Юаньчжэнь, всё ещё щеголявший в зелёном халате, ибо новое форменное платье для него ещё не пошили.
Оба, естественно, обрадовались. А сидевший на ступеньках крыльца человек, услышав эти слова, поднял голову и тяжело вздохнул. Это был не кто иной, как бывший советник-цензор, а ныне правитель области Шоучжоу Чжао Дин Чжао Юаньчжэнь, всё ещё щеголявший в зелёном халате, ибо новое форменное платье для него ещё не пошили.
Услышав этот вздох, Ши Вэньбинь, тронутый, видимо, общими чувствами, не удержался и, миновав двух латников, подошёл к нему с утешением. Но Чжао Дин, давно уже утративший всякую надежду, даже не удостоил его ответом.
Услышав этот вздох, Ши Вэньбинь, тронутый, видимо, общими чувствами, не удержался и, миновав двух латников, подошёл к нему с утешением. Но Чжао Дин, давно уже утративший всякую надежду, даже не удостоил его ответом.
Чжао Цю, заметив это, на мгновение задумался, затем отвёл Чжан Цзюня в сторону и, понизив голос, спросил:
Чжао Цю, заметив это, на мгновение задумался, затем отвёл Чжан Цзюня в сторону и, понизив голос, спросил:
— А что ты, старина Чжан, собираешься делать с этим типом?
— А что ты, старина Чжан, собираешься делать с этим типом?
— По-хорошему разойдёмся. Завтра посажу в лодку и отправлю на тот берег, — спокойно ответил Чжан Цзюнь, но, опершись на меч, нахмурился и переспросил. — А что ты имеешь в виду, старина Чжао?
— По-хорошему разойдёмся. Завтра посажу в лодку и отправлю на тот берег, — спокойно ответил Чжан Цзюнь, но, опершись на меч, нахмурился и переспросил. — А что ты имеешь в виду, старина Чжао?
— Лучше бы сегодня, когда будешь собирать военачальников, прикончить его, — посоветовал Чжао Цю. — Я бы сегодня же унёс голову — был бы повод доложить.
— Лучше бы сегодня, когда будешь собирать военачальников, прикончить его, — посоветовал Чжао Цю. — Я бы сегодня же унёс голову — был бы повод доложить.
Чжан Цзюнь на мгновение опешил, оглянулся на Ши Вэньбиня и Чжао Дина, потом снова посмотрел на стоявшего перед ним Чжао Цю и вдруг, словно прозрев, кивнул:
Чжан Цзюнь на мгновение опешил, оглянулся на Ши Вэньбиня и Чжао Дина, потом снова посмотрел на стоявшего перед ним Чжао Цю и вдруг, словно прозрев, кивнул:
— Раз старина Чжао говорит, что ж, прольём сегодня кровь!
— Раз старина Чжао говорит, что ж, прольём сегодня кровь!
Чжао Цю пришёл в неописуемый восторг. А Ши Вэньбинь и Чжао Дин по-прежнему ничего не подозревали.
Чжао Цю пришёл в неописуемый восторг. А Ши Вэньбинь и Чжао Дин по-прежнему ничего не подозревали.
Итак, не будем сейчас гадать, что там было на уме у двух перебежчиков — гражданского и военного. Чжан Цзюнь, раз уж согласился, больше не колебался. Он велел своему самому доверенному военачальнику Тянь Шичжуну собрать всех офицеров от сотника и выше, кроме несущих караул на стенах, во дворе перед его резиденцией. Другому своему доверенному военачальнику, Лю Бао, он приказал лично подняться на стены и удерживать их, чтобы не допустить внезапного нападения чжурчжэней. А сам поторопил поваров и служанок с приготовлением пира.
Итак, не будем сейчас гадать, что там было на уме у двух перебежчиков — гражданского и военного. Чжан Цзюнь, раз уж согласился, больше не колебался. Он велел своему самому доверенному военачальнику Тянь Шичжуну собрать всех офицеров от сотника и выше, кроме несущих караул на стенах, во дворе перед его резиденцией. Другому своему доверенному военачальнику, Лю Бао, он приказал лично подняться на стены и удерживать их, чтобы не допустить внезапного нападения чжурчжэней. А сам поторопил поваров и служанок с приготовлением пира.
Провозились полдня. Наконец, когда всё было готово и с переднего двора отчётливо доносился шум толпы, Чжан Цзюнь лично приказал нескольким сотням своих телохранителей облачиться в доспехи, взять оружие и окружить передний двор со всех сторон. После этого он вместе с теми, кто был на заднем дворе, направился туда.
Провозились полдня. Наконец, когда всё было готово и с переднего двора отчётливо доносился шум толпы, Чжан Цзюнь лично приказал нескольким сотням своих телохранителей облачиться в доспехи, взять оружие и окружить передний двор со всех сторон. После этого он вместе с теми, кто был на заднем дворе, направился туда.
На переднем дворе офицеры шумели и переговаривались. Когда они увидели, что телохранители Чжан Цзюня заняли ворота и взяли под контроль усадьбу, некоторые обрадовались, некоторые опечалились. Но большинство просто вздохнули с облегчением и посетовали. Видимо, за эти дни, с непрерывной челночной дипломатией посланцев, а сегодня и с такой демонстрацией силы, все уже давно догадывались, к чему идёт дело.
На переднем дворе офицеры шумели и переговаривались. Когда они увидели, что телохранители Чжан Цзюня заняли ворота и взяли под контроль усадьбу, некоторые обрадовались, некоторые опечалились. Но большинство просто вздохнули с облегчением и посетовали. Видимо, за эти дни, с непрерывной челночной дипломатией посланцев, а сегодня и с такой демонстрацией силы, все уже давно догадывались, к чему идёт дело.
Только, во-первых, личный состав Чжан Цзюня привык ему подчиняться; во-вторых, местные ополченцы и разбитые солдаты из Цзиндуна были разобщены; в-третьих, Чжао Дина давно изолировали; в-четвёртых, положение действительно было тяжёлым, Сяцай был в изоляции, и многие в душе роптали. Поэтому большинство решило: будь что будет.
Только, во-первых, личный состав Чжан Цзюня привык ему подчиняться; во-вторых, местные ополченцы и разбитые солдаты из Цзиндуна были разобщены; в-третьих, Чжао Дина давно изолировали; в-четвёртых, положение действительно было тяжёлым, Сяцай был в изоляции, и многие в душе роптали. Поэтому большинство решило: будь что будет.
И вот, в настоящий момент, Чжан Цзюнь в полном облачении вышел вперёд. Всё-таки он был закалённым в боях тайвэем. Едва он сел на главное место, даже не проронив ни слова, как во дворе постепенно стихло. Все расселись по чинам, опыту и степени близости.
И вот, в настоящий момент, Чжан Цзюнь в полном облачении вышел вперёд. Всё-таки он был закалённым в боях тайвэем. Едва он сел на главное место, даже не проронив ни слова, как во дворе постепенно стихло. Все расселись по чинам, опыту и степени близости.
Немного погодя служанки и прислужницы, словно бабочки, порхая, разнесли вино и закуски. А тайвэй Чжан всё молчал. Только когда Тянь Шичжун собственноручно подал ему дымящуюся паром утку, он, не говоря ни слова, запустил в неё руки и принялся уплетать, отчего остальные заёрзали на местах, не в силах больше сдерживаться.
Немного погодя служанки и прислужницы, словно бабочки, порхая, разнесли вино и закуски. А тайвэй Чжан всё молчал. Только когда Тянь Шичжун собственноручно подал ему дымящуюся паром утку, он, не говоря ни слова, запустил в неё руки и принялся уплетать, отчего остальные заёрзали на местах, не в силах больше сдерживаться.
— Если уж собрался убивать, так убивай сегодня, — не выдержал первым Чжао Дин, сидевший за отдельным столиком рядом с Чжан Цзюнем. — Но я ни за что не сдамся! — закричал он во весь голос. — Не думай, что все такие бесстыдники, как ты, Чжан Цзюнь! Государь, видно, ослеп, если в новогоднюю ночь сам переправлялся через реку, чтобы тебя проведать!
— Если уж собрался убивать, так убивай сегодня, — не выдержал первым Чжао Дин, сидевший за отдельным столиком рядом с Чжан Цзюнем. — Но я ни за что не сдамся! — закричал он во весь голос. — Не думай, что все такие бесстыдники, как ты, Чжан Цзюнь! Государь, видно, ослеп, если в новогоднюю ночь сам переправлялся через реку, чтобы тебя проведать!
Выкрикнув это, Чжао Юаньчжэнь хотел было продолжить свои страстные речи, но вдруг его охватила такая печаль, что он разрыдался, не в силах вымолвить больше ни слова. То ли вспомнил о жене и детях, оставленных на южном берегу Хуай.
Выкрикнув это, Чжао Юаньчжэнь хотел было продолжить свои страстные речи, но вдруг его охватила такая печаль, что он разрыдался, не в силах вымолвить больше ни слова. То ли вспомнил о жене и детях, оставленных на южном берегу Хуай.
Чжан Цзюнь, обернувшись, взглянул на него, потом обвёл взглядом притихший двор, где собрались несколько сотен офицеров, и медленно заговорил:
Чжан Цзюнь, обернувшись, взглянул на него, потом обвёл взглядом притихший двор, где собрались несколько сотен офицеров, и медленно заговорил:
— Все вы люди разумные. Я вас спрашиваю: если я сегодня сдамся, много ли найдётся среди вас таких, кто, как господин правитель Чжао, будет этому не рад?
— Все вы люди разумные. Я вас спрашиваю: если я сегодня сдамся, много ли найдётся среди вас таких, кто, как господин правитель Чжао, будет этому не рад?
Чжао Цю и Ши Вэньбинь, сидевшие по левую руку, разом вздохнули с облегчением.
Чжао Цю и Ши Вэньбинь, сидевшие по левую руку, разом вздохнули с облегчением.
— Я, в общем-то, тоже не то чтобы не рад, — вдруг откуда-то из толпы действительно нашёлся смельчак, который осмелился подать голос. — Но вот послушал я господина правителя и хочу спросить у тайвэя: что это за история, будто государь в новогоднюю ночь сам переправлялся через реку, чтобы вас проведать? В новогоднюю ночь я всё время нёс службу на смотровой вышке у южных водных ворот и видел только, как приходил Ян Старший...
— Я, в общем-то, тоже не то чтобы не рад, — вдруг откуда-то из толпы действительно нашёлся смельчак, который осмелился подать голос. — Но вот послушал я господина правителя и хочу спросить у тайвэя: что это за история, будто государь в новогоднюю ночь сам переправлялся через реку, чтобы вас проведать? В новогоднюю ночь я всё время нёс службу на смотровой вышке у южных водных ворот и видел только, как приходил Ян Старший...
— Ничего особенного, — прямо ответил Чжан Цзюнь. — Ли Третий, это было в тот самый раз, когда ты их встретил. Государь велел Ян Старшему переправиться с того берега, они сказали мне несколько слов, привезли голову Лю Гуанши, ободрили меня держать оборону, и ушли.
— Ничего особенного, — прямо ответил Чжан Цзюнь. — Ли Третий, это было в тот самый раз, когда ты их встретил. Государь велел Ян Старшему переправиться с того берега, они сказали мне несколько слов, привезли голову Лю Гуанши, ободрили меня держать оборону, и ушли.
Услышав это, не только во дворе поднялся невообразимый шум, но и Ши Вэньбинь с Чжао Цю, переглянувшись, остолбенели.
Услышав это, не только во дворе поднялся невообразимый шум, но и Ши Вэньбинь с Чжао Цю, переглянувшись, остолбенели.
Долго ещё гомон не утихал. Чжан Цзюнь, не обращая внимания, с аппетитом доедал утиную ножку. Наконец шум стих, и тот же голос из угла снова громко спросил:
Долго ещё гомон не утихал. Чжан Цзюнь, не обращая внимания, с аппетитом доедал утиную ножку. Наконец шум стих, и тот же голос из угла снова громко спросил:
— Если так, то у меня есть, что спросить!
— Если так, то у меня есть, что спросить!
— Говори! — Чжан Цзюнь, бросив обглоданную кость, замер с перепачканными жиром руками.
— Говори! — Чжан Цзюнь, бросив обглоданную кость, замер с перепачканными жиром руками.
— Если той ночью сам государь Чжао сюда приходил, значит, все те поганые прокламации, что чжурчжэни к нам закидывали, — сплошное враньё?
— Если той ночью сам государь Чжао сюда приходил, значит, все те поганые прокламации, что чжурчжэни к нам закидывали, — сплошное враньё?
— Само собой.
— Само собой.
— А где голова этого мерзавца Лю Гуанши?
— А где голова этого мерзавца Лю Гуанши?
Чжан Цзюнь не ответил, а только повернулся и кивнул стоявшему за спиной Тянь Шичжуну. Тот молча поднял с пола коробку с едой, вышел на середину двора и опрокинул её на землю. Вместе с кусками льда на землю вывалилась удивительно хорошо сохранившаяся голова. Тянь Шичжун, небрежно подняв её, швырнул ближайшему офицеру. Тот, повертев голову в руках, передал её соседу.
Чжан Цзюнь не ответил, а только повернулся и кивнул стоявшему за спиной Тянь Шичжуну. Тот молча поднял с пола коробку с едой, вышел на середину двора и опрокинул её на землю. Вместе с кусками льда на землю вывалилась удивительно хорошо сохранившаяся голова. Тянь Шичжун, небрежно подняв её, швырнул ближайшему офицеру. Тот, повертев голову в руках, передал её соседу.
Снова поднялся шум, и снова стих. И снова тот же Ли Третий затараторил без умолку:
Снова поднялся шум, и снова стих. И снова тот же Ли Третий затараторил без умолку:
— Выходит, если ты, тайвэй, сегодня сдашься чжурчжэням и откроешь город, ты тем самым прямо продашь государя с того берега?
— Выходит, если ты, тайвэй, сегодня сдашься чжурчжэням и откроешь город, ты тем самым прямо продашь государя с того берега?
— Не думаю. Увидев, что в городе что-то происходит, государь, естественно, уйдёт, — беззаботно ответил Чжан Цзюнь. — В крайнем случае, договоримся сегодня и пошлём кого-нибудь на южный берег предупредить...
— Не думаю. Увидев, что в городе что-то происходит, государь, естественно, уйдёт, — беззаботно ответил Чжан Цзюнь. — В крайнем случае, договоримся сегодня и пошлём кого-нибудь на южный берег предупредить...
— Если так, то у меня есть что сказать.
— Если так, то у меня есть что сказать.
— Говори.
— Говори.
— Той ночью я на берегу дорогу показывал и всю дорогу ругал этого чёртова Лю Гуанши. Государь Чжао мне голову не отрубил. Если я сейчас сдамся, у меня на душе неспокойно будет. Когда пойдёшь посылать весточку, не мог бы ты меня отправить? Я уйду и не вернусь. Ты, тайвэй Чжан, получай себе свои поганые деньги, а я пойду вольным стрелком... Что скажешь?
— Той ночью я на берегу дорогу показывал и всю дорогу ругал этого чёртова Лю Гуанши. Государь Чжао мне голову не отрубил. Если я сейчас сдамся, у меня на душе неспокойно будет. Когда пойдёшь посылать весточку, не мог бы ты меня отправить? Я уйду и не вернусь. Ты, тайвэй Чжан, получай себе свои поганые деньги, а я пойду вольным стрелком... Что скажешь?
Чжао Цю не удержался и многозначительно посмотрел на Чжан Цзюня. А Чжан Цзюнь, вздохнув, с сожалением ответил:
Чжао Цю не удержался и многозначительно посмотрел на Чжан Цзюня. А Чжан Цзюнь, вздохнув, с сожалением ответил:
— Если ты, Третий, так говоришь, то мне, пожалуй, жаль будет тебя отпускать!
— Если ты, Третий, так говоришь, то мне, пожалуй, жаль будет тебя отпускать!

Комментарии

Загрузка...