Когда Ян Пиншэн рассказывал эту историю Вэнь Шихань, в душе она исходила презрением.
Когда Ян Пиншэн рассказывал эту историю Вэнь Шихань, в душе она исходила презрением.
Однако притворяться она умела мастерски. Прильнув к груди Ян Пиншэна, она с живейшим любопытством спросила:
Однако притворяться она умела мастерски. Прильнув к груди Ян Пиншэна, она с живейшим любопытством спросила:
— А что было дальше?
— А что было дальше?
— На этом всё, — с улыбкой ответил Ян Пиншэн, ласково погладив её по голове. — Преданий о Фестивале фонарей великое множество, и это лишь одно из них. Одни сказывают, будто за Лисицу отомстила её младшая соученица. Другие — что она была дочерью могущественного владыки демонов, и всё случившееся в столице стало его жестокой местью.
— На этом всё, — с улыбкой ответил Ян Пиншэн, ласково погладив её по голове. — Преданий о Фестивале фонарей великое множество, и это лишь одно из них. Одни сказывают, будто за Лисицу отомстила её младшая соученица. Другие — что она была дочерью могущественного владыки демонов, и всё случившееся в столице стало его жестокой местью.
— Вот как...
— Вот как...
Вэнь Шихань крепче обняла Ян Пиншэна, жадно вдыхая его родной запах.
Вэнь Шихань крепче обняла Ян Пиншэна, жадно вдыхая его родной запах.
— Какая грустная история, — прошептала она.
— Какая грустная история, — прошептала она.
«Что за чушь собачья».
«Что за чушь собачья».
От этой нелепой сказки её так и подмывало закатить глаза, но внешне она оставалась самозабвенно нежной.
От этой нелепой сказки её так и подмывало закатить глаза, но внешне она оставалась самозабвенно нежной.
Взошла луна, серебря высь, и в домах столицы один за другим начали зажигаться фонари. Торговцы, теснящиеся по обе стороны улиц, уже вовсю зазывали прохожих. От изобилия праздничных огней рябило в глазах: багровые, лазурные, золотые, изумрудные — они пестрели повсюду. Даже ветви прибрежных деревьев были увешаны диковинными фонариками. В эту ночь вся столица превратилась в сияющий океан света.
Взошла луна, серебря высь, и в домах столицы один за другим начали зажигаться фонари. Торговцы, теснящиеся по обе стороны улиц, уже вовсю зазывали прохожих. От изобилия праздничных огней рябило в глазах: багровые, лазурные, золотые, изумрудные — они пестрели повсюду. Даже ветви прибрежных деревьев были увешаны диковинными фонариками. В эту ночь вся столица превратилась в сияющий океан света.
По неспешным речным водам мягко скользила лодка. Ян Пиншэн и Вэнь Шихань арендовали её на вечер — это было одним из главных развлечений праздника. Украсить нос судна разноцветными огнями, устроиться поудобнее в каюте с парой близких друзей, попивать ароматный чай, играть в облавные шашки или соревноваться в стихосложении — в этом крылось особое, изысканное удовольствие.
По неспешным речным водам мягко скользила лодка. Ян Пиншэн и Вэнь Шихань арендовали её на вечер — это было одним из главных развлечений праздника. Украсить нос судна разноцветными огнями, устроиться поудобнее в каюте с парой близких друзей, попивать ароматный чай, играть в облавные шашки или соревноваться в стихосложении — в этом крылось особое, изысканное удовольствие.
Даже здесь, на воде, Вэнь Шихань ни на шаг не отступала от Ян Пиншэна, ластясь к нему в объятия. Без вечно мешающей Сяо Юй, игравшей роль досадной помехи, девушка вела себя всё смелее и развязнее.
Даже здесь, на воде, Вэнь Шихань ни на шаг не отступала от Ян Пиншэна, ластясь к нему в объятия. Без вечно мешающей Сяо Юй, игравшей роль досадной помехи, девушка вела себя всё смелее и развязнее.
— Братец...
— Братец...
Ян Пиншэн, казалось, не замечал её уловок. Он спокойно разложил письменные принадлежности, обмакнул кисть в тушь и размашистым, изящным почерком набросал четверостишие.
Ян Пиншэн, казалось, не замечал её уловок. Он спокойно разложил письменные принадлежности, обмакнул кисть в тушь и размашистым, изящным почерком набросал четверостишие.
Вэнь Шихань из любопытства прильнула к нему почти вплотную, вглядываясь в свежие иероглифы:
Вэнь Шихань из любопытства прильнула к нему почти вплотную, вглядываясь в свежие иероглифы:
В мутных волнах не сыщешь чистых струй,
В мутных волнах не сыщешь чистых струй,
Но новой радости под силу смыть былую грусть.
Но новой радости под силу смыть былую грусть.
Отныне я предамся воле вышних сил,
Отныне я предамся воле вышних сил,
И ни одна забота сердце не смутит.
И ни одна забота сердце не смутит.
— Сяо Хань, понимаешь, о чём эти строки? — тихо спросил он.
— Сяо Хань, понимаешь, о чём эти строки? — тихо спросил он.
— Угу.
— Угу.
Вэнь Шихань послушно кивнула, хотя на самом деле ничего не поняла — точнее, просто не пожелала вникать. Протянув ему пиалу с чаем, она мягко перевела разговор:
Вэнь Шихань послушно кивнула, хотя на самом деле ничего не поняла — точнее, просто не пожелала вникать. Протянув ему пиалу с чаем, она мягко перевела разговор:
— Братец, выпей чаю.
— Братец, выпей чаю.
Знакомая уловка со сменой темы, но Ян Пиншэн послушно поддался.
Знакомая уловка со сменой темы, но Ян Пиншэн послушно поддался.
Он с улыбкой принял пиалу. Вэнь Шихань, воспользовавшись моментом, придвинула к себе чистый лист бумаги и тоже написала стих:
Он с улыбкой принял пиалу. Вэнь Шихань, воспользовавшись моментом, придвинула к себе чистый лист бумаги и тоже написала стих:
Мечтаю я, чтоб наши души слились воедино,
Мечтаю я, чтоб наши души слились воедино,
Подобно паре в небесном Лунном дворце.
Подобно паре в небесном Лунном дворце.
Пусть тучи иногда скрывают высь,
Пусть тучи иногда скрывают высь,
Но время путь проложит нам в конце.
Но время путь проложит нам в конце.
Пробежав глазами её строки, Ян Пиншэн тяжело вздохнул.
Пробежав глазами её строки, Ян Пиншэн тяжело вздохнул.
Упряма, как и всегда.
Упряма, как и всегда.
— Братец, — Вэнь Шихань вновь прильнула к нему, нежась в его руках, гибкая и податливая, словно без костей. — Мне довольно и того, чтобы просто всегда быть с тобой. Большего мне не нужно.
— Братец, — Вэнь Шихань вновь прильнула к нему, нежась в его руках, гибкая и податливая, словно без костей. — Мне довольно и того, чтобы просто всегда быть с тобой. Большего мне не нужно.
На словах она была соткана из покорности, но на деле уже активировала убийственный приём пути бессмертных.
На словах она была соткана из покорности, но на деле уже активировала убийственный приём пути бессмертных.
Нежный курган переплетения иньских ветров.
Нежный курган переплетения иньских ветров.
Тонкий, томительный ветерок ворвался в каюту, задевая самые чуткие струны души. В этот миг каждое движение, каждый ласковый взгляд и улыбка девушки преувеличивались стократно, безжалостно разжигая в сердце первобытную страсть.
Тонкий, томительный ветерок ворвался в каюту, задевая самые чуткие струны души. В этот миг каждое движение, каждый ласковый взгляд и улыбка девушки преувеличивались стократно, безжалостно разжигая в сердце первобытную страсть.
Прошло несколько долгих мгновений, но ничего не случилось.
Прошло несколько долгих мгновений, но ничего не случилось.
На этот раз опешила уже сама Вэнь Шихань.
На этот раз опешила уже сама Вэнь Шихань.
Шутка ли — она, находясь в царстве небесного небожителя, обрушила убийственный приём на обычного смертного! К тому же и благовония в каюте, и поданный чай были заранее отравлены мощнейшим зельем, призванным сопутствовать заклятию. Окажись на месте Ян Пиншэна даже святой мудрец, он вмиг растерял бы всё благочестие и превратился в похотливое чудовище.
Шутка ли — она, находясь в царстве небесного небожителя, обрушила убийственный приём на обычного смертного! К тому же и благовония в каюте, и поданный чай были заранее отравлены мощнейшим зельем, призванным сопутствовать заклятию. Окажись на месте Ян Пиншэна даже святой мудрец, он вмиг растерял бы всё благочестие и превратился в похотливое чудовище.
Она украдкой взглянула на Ян Пиншэна, чьё лицо по-прежнему оставалось абсолютно невозмутимым.
Она украдкой взглянула на Ян Пиншэна, чьё лицо по-прежнему оставалось абсолютно невозмутимым.
«Неужели братец... кастрирован? Или просто бессилен?»
«Неужели братец... кастрирован? Или просто бессилен?»
— Сяо Хань, чего ты так на меня смотришь? — с улыбкой спросил он.
— Сяо Хань, чего ты так на меня смотришь? — с улыбкой спросил он.
— А? Да так... ничего, — поспешно пробормотала она.
— А? Да так... ничего, — поспешно пробормотала она.
Стоило Ян Пиншэну повернуться, как Вэнь Шихань испуганно опустила ресницы. Мысли её лихорадочно метались. В конце концов она решила подлить масла в огонь и применить ещё одно средство — универсальный убийственный приём под названием «Мужская сила». Его главное свойство заключалось в том, чтобы сделать мужчину неутомимым в постели, сильным и выносливым, словно племенной бык.
Стоило Ян Пиншэну повернуться, как Вэнь Шихань испуганно опустила ресницы. Мысли её лихорадочно метались. В конце концов она решила подлить масла в огонь и применить ещё одно средство — универсальный убийственный приём под названием «Мужская сила». Его главное свойство заключалось в том, чтобы сделать мужчину неутомимым в постели, сильным и выносливым, словно племенной бык.
«Даже если братец — евнух, сегодня ночью он просто обязан со мной переспать».
«Даже если братец — евнух, сегодня ночью он просто обязан со мной переспать».
Но шло время, сменилась ещё одна чашка чая, а Ян Пиншэн по-прежнему оставался холоден как лёд.
Но шло время, сменилась ещё одна чашка чая, а Ян Пиншэн по-прежнему оставался холоден как лёд.
«?»
«?»
Вэнь Шихань одолели сомнения. Охваченная растерянностью и тревогой, она поспешно убрала все свои чары и замерла, боясь сделать лишнее движение.
Вэнь Шихань одолели сомнения. Охваченная растерянностью и тревогой, она поспешно убрала все свои чары и замерла, боясь сделать лишнее движение.
«В чём же дело?»
«В чём же дело?»
«Неужели братец на самом деле обладает такой же непостижимой силой, как и эта Сяо Юй?»
«Неужели братец на самом деле обладает такой же непостижимой силой, как и эта Сяо Юй?»
«Но... этого просто не может быть! Силу Сяо Юй невозможно разглядеть, а вот братец со всей очевидностью кажется обыкновенным смертным. Я использовала против него добрый десяток сыскных техник и готова поклясться: он чистейшей воды обыватель».
«Но... этого просто не может быть! Силу Сяо Юй невозможно разглядеть, а вот братец со всей очевидностью кажется обыкновенным смертным. Я использовала против него добрый десяток сыскных техник и готова поклясться: он чистейшей воды обыватель».
«Как же тогда обычный человек умудряется...»
«Как же тогда обычный человек умудряется...»
Вэнь Шихань нахмурилась. Что ж, придётся задействовать запасной план.
Вэнь Шихань нахмурилась. Что ж, придётся задействовать запасной план.
— Сяо Хань, фонари на лодке принадлежат хозяину, — прервал молчание Ян Пиншэн. Он даже не догадывался, какие тёмные мысли роятся в её голове, полностью отдавшись очарованию праздника. — Вот сойдём на берег, и я куплю тебе любой, какой только выберешь.
— Сяо Хань, фонари на лодке принадлежат хозяину, — прервал молчание Ян Пиншэн. Он даже не догадывался, какие тёмные мысли роятся в её голове, полностью отдавшись очарованию праздника. — Вот сойдём на берег, и я куплю тебе любой, какой только выберешь.
— А?.. Хорошо, — опомнилась Вэнь Шихань и вновь послушно улыбнулась. — Всё, что нравится тебе, братец, мило и мне.
— А?.. Хорошо, — опомнилась Вэнь Шихань и вновь послушно улыбнулась. — Всё, что нравится тебе, братец, мило и мне.
— Полно тебе, выбери то, к чему действительно лежит твоё сердце.
— Полно тебе, выбери то, к чему действительно лежит твоё сердце.
Выходное пособие от Системы было поистине царским, так что Ян Пиншэн не привык считать монеты. Ему искренне хотелось, чтобы Вэнь Шихань нашла вещь по душе — не потому, что её выбрал он, а из собственного искреннего желания.
Выходное пособие от Системы было поистине царским, так что Ян Пиншэн не привык считать монеты. Ему искренне хотелось, чтобы Вэнь Шихань нашла вещь по душе — не потому, что её выбрал он, а из собственного искреннего желания.
Она не была его безвольной тенью, и её робкое угодничество ранило его. Он смотрел на неё исключительно как старший брат, желающий уберечь её от невзгод и подарить настоящую, искреннюю радость.
Она не была его безвольной тенью, и её робкое угодничество ранило его. Он смотрел на неё исключительно как старший брат, желающий уберечь её от невзгод и подарить настоящую, искреннюю радость.
Лодка мягко ткнулась в деревянный причал. Держась за руки, они сошли на берег и затерялись в гудящей толпе торговых рядов. Людской поток вынес их к ярко украшенной лавке с уличными фонарями.
Лодка мягко ткнулась в деревянный причал. Держась за руки, они сошли на берег и затерялись в гудящей толпе торговых рядов. Людской поток вынес их к ярко украшенной лавке с уличными фонарями.
Внешний вид праздничных фонарей всегда черпал вдохновение в древних преданиях. Сказ о Лисице пользовался в народе наибольшей любовью, потому и лавки ломились от искусных изделий с лисьими мотивами.
Внешний вид праздничных фонарей всегда черпал вдохновение в древних преданиях. Сказ о Лисице пользовался в народе наибольшей любовью, потому и лавки ломились от искусных изделий с лисьими мотивами.
Ян Пиншэн ласково сжал пальцы спутницы и с улыбкой спросил:
Ян Пиншэн ласково сжал пальцы спутницы и с улыбкой спросил:
— Сяо Хань, тебе нравятся лисы?
— Сяо Хань, тебе нравятся лисы?
В его сознании шевельнулись призраки прошлого. Давным-давно он уже задавал этот вопрос... кое-кому другому. Тогда им больше не нужно было дрожать за собственные жизни и ломать голову над тем, где добыть пропитание. Тот серебристо-белый цвет волос перестал быть знаком приниженности; хоть он по-прежнему ассоциировался со злом, теперь он символизировал безграничную мощь и благородство. Именно тогда он задал ей тот же вопрос.
В его сознании шевельнулись призраки прошлого. Давным-давно он уже задавал этот вопрос... кое-кому другому. Тогда им больше не нужно было дрожать за собственные жизни и ломать голову над тем, где добыть пропитание. Тот серебристо-белый цвет волос перестал быть знаком приниженности; хоть он по-прежнему ассоциировался со злом, теперь он символизировал безграничную мощь и благородство. Именно тогда он задал ей тот же вопрос.
И ответом ему было короткое...
И ответом ему было короткое...
— Не люблю, — покачала головой Вэнь Шихань.
— Не люблю, — покачала головой Вэнь Шихань.
И лукавства в её словах не было: она действительно терпеть не могла лисиц. Людская молва всегда наделяла их коварством и хитростью, а это неизбежно напоминало девушке о том, какое клеймо наложил на неё Небесный Дао со слов таинственного гостя.
И лукавства в её словах не было: она действительно терпеть не могла лисиц. Людская молва всегда наделяла их коварством и хитростью, а это неизбежно напоминало девушке о том, какое клеймо наложил на неё Небесный Дао со слов таинственного гостя.
— Ну, тогда выбери что-нибудь другое, — мягко предложил Ян Пиншэн.
— Ну, тогда выбери что-нибудь другое, — мягко предложил Ян Пиншэн.
Вэнь Шихань пробежала глазами по витрине и замерла, выхватив взглядом квадратный фонарь с изображением неразлучных уток-мандаринок.
Вэнь Шихань пробежала глазами по витрине и замерла, выхватив взглядом квадратный фонарь с изображением неразлучных уток-мандаринок.
— Братец, хочу вот этот.
— Братец, хочу вот этот.
Ян Пиншэн на мгновение опешил, но тут же мягко улыбнулся:
Ян Пиншэн на мгновение опешил, но тут же мягко улыбнулся:
— Хорошо.
— Хорошо.
Он расплатился, и тускло мерцающий тёплым светом фонарик перекочевал в руки Вэнь Шихань. Она принялась увлечённо вертеть его так и эдак — казалось, подарок действительно пришёлся ей по душе.
Он расплатился, и тускло мерцающий тёплым светом фонарик перекочевал в руки Вэнь Шихань. Она принялась увлечённо вертеть его так и эдак — казалось, подарок действительно пришёлся ей по душе.
Спрятав кошелёк, они снова побрели сквозь толпу, отдавшись на волю праздного течения. Но вдруг среди сотен лиц промелькнул знакомый серебристо-белый силуэт.
Спрятав кошелёк, они снова побрели сквозь толпу, отдавшись на волю праздного течения. Но вдруг среди сотен лиц промелькнул знакомый серебристо-белый силуэт.
«?»
«?»
Ян Пиншэн вздрогнул и поднял глаза. Совсем близко, бесцеремонно врезаясь в его память, вновь пронеслись длинные серебряные пряди.
Ян Пиншэн вздрогнул и поднял глаза. Совсем близко, бесцеремонно врезаясь в его память, вновь пронеслись длинные серебряные пряди.
Он поспешно протёр глаза, но когда посмотрел туда снова, видение уже бесследно растаяло в толпе.
Он поспешно протёр глаза, но когда посмотрел туда снова, видение уже бесследно растаяло в толпе.
— Братец? — окликнула его Вэнь Шихань, заметив его замешательство.
— Братец? — окликнула его Вэнь Шихань, заметив его замешательство.
— Всё хорошо, — мягко успокоил он встревоженную Вэнь Шихань, но на душе у него сделалось неспокойно.
— Всё хорошо, — мягко успокоил он встревоженную Вэнь Шихань, но на душе у него сделалось неспокойно.
«Неужели...»
«Неужели...»
Высоко в небе стремительно клубились иссиня-чёрные тучи, в чреве которых яростно метались грозовые драконы.
Высоко в небе стремительно клубились иссиня-чёрные тучи, в чреве которых яростно метались грозовые драконы.
Кап...
Кап...
Первая тяжёлая капля упала на волосы Ян Пиншэна.
Первая тяжёлая капля упала на волосы Ян Пиншэна.
Грохнуло!
Грохнуло!
Оглушительный, раскатистый удар грома сотряс крыши замершей столицы.
Оглушительный, раскатистый удар грома сотряс крыши замершей столицы.

Комментарии

Загрузка...