Что значит нарочно? Не говоришь прямо, кто это, откуда мне знать?
Тьфу ты, еще притворяется, вот же бесит. После этого я громко произнес:
– Тянь Сяосюань, это Тянь Сяосюань! Теперь понял?
– Понял-понял, я же не глухой. Хочешь знать – спросил бы ее сам, мне-то какое дело?
По-моему, ты как раз наглухо оглох, мысленно фыркнул я. Но не успел я и слова ответить, как он закинул правую руку мне на плечо и неторопливо протянул:
– Слушай, а ты вообще думаешь, это хорошая идея – так орать, чтобы все вокруг слышали?
– Ты о чем? – только успел спросить я, как до меня мгновенно дошло. Оглядевшись по сторонам, я и впрямь заметил, что многие смотрят на меня с изумлением. Мать моя, неужели столько народу знает Тянь Сяосюань?
Меня бросило в пот, и я метнул на него уничтожающий взгляд. Этот тип сохранял невиннейшее выражение лица, что на человеческом языке означало: «Моя хата с краю!»
Вот же гад, решил посмеяться надо мной! Я смахнул его свиное копытце со своего плеча и возмущенно бросил:
– Твою мать, ты мне сегодня всю репутацию испортил!
– Ничего страшного, тебя всё равно никто не знает.
Ли Лян ответил так непринужденно, будто констатировал очевидный факт, но меня это взбешило. Ах тыж! Есть же предел ехидству, даже если это чистая правда, надо же выбирать место и время! Похоже, этот гад и вправду сделал всё специально. Нет, абсолютно точно специально!
Чем дольше я на него смотрел, тем сильнее он меня раздражал. Я оттолкнул его со злости, наградив целым букетом презрительных взглядов и емким словом:
– Вали!
Я толкнул его неожиданно, он не удержался на ногах, пошатнулся и чуть не рухнул на пол. Увидев, что моя месть удалась, я без всякого стыда заржал во весь голос.
Он быстро поднялся, отряхнул пыль с одежды и отвесил мне пинок:
– Тебе конец.
Мы перебрасывались шуточками и толкались всю дорогу до самого класса. Перед тем как разойтись, Ли Лян вдруг вполне серьезно сказал мне:
– Если ты и вправду хочешь ее добиться, действуй смело. Я, конечно, могу помочь, используя положение одноклассника, но любовь такая штука – ее ведь самому надо завоевывать, иначе толку ноль, верно?
– Эм... Ладно, об этом потом!
В груди у меня что-то екнуло, и внезапно пришло понимание того, чего мне так долго не хватало. Но любовь... проявить смелость и пойти напролом... смогу ли я?
Позавтракав, я почувствовал такой прилив сил, что даже спать совсем не хотелось. Обычно в это время меня уже клонило в сон, и я клевал носом на парте, но сегодня утром...
Неужели вредные мухи сонного царства наконец решили оставить меня в покое?
Вообще-то, хотя до выпускных экзаменов оставалось еще почти два года, многие школы начинали обратный отсчет уже с десятого класса, а кое-где к этому готовились едва ли не с девятого или даже средней школы.
Столкнувшись с этим первым в жизни серьезным рубежом, мы чувствовали себя солдатами, идущими в бой. Десять лет точишь меч – не ради чего-то другого, а лишь ради заветной мечты, что с детства высечена на самом дне души.
Первым уроком шла словесность. После того как я закончил возиться со своими вещами, неторопливо прозвенел звонок.
Все шло по заведенному порядку: старик Лю, как обычно, с невозмутимым видом поднялся на подиум и бросил:
– Начинаем урок!
– Здра... вствуйте... учи... тель!
За последнее время мы привыкли к старику Лю и находили его довольно занятным человеком, да и общался он с нами вполне просто. Излишней скованности между нами не было, а тут, возможно, потому что все толком не выспались, приветствие прозвучало вяло, вразнобой и без всякого энтузиазма.
По правде говоря, раньше в подобных ситуациях старик Лю особо не возмущался, отчего и мы постепенно перестали обращать на это внимание. Но в этот раз, когда мы по привычке уже собирались отставить стулья и сесть, старик Лю нахмурился и сурово произнес:
– Еще раз!
Мы на секунду опешили, но тут же сообразили, в чем дело. За исключением пары человек, которые пропустили всё мимо ушей, остальные выпрямили спины и грянули во всю мочь:
– Здравствуйте, учитель!
Однако на сей раз старик Лю вовсе не собирался прощать нас так легко. Проигнорировав наше старательное приветствие, он невозмутимо заявил:
– Этот урок все проводят на ногах!
Стоило старику Лю это произнести, как сидевшие на передних партах тут же сорвались с мест. Увидев это, задние ряды, хотя еще и не до конца поняли, в чем дело, тоже поспешили подскочить.
Несколько учеников с камчатки поначалу не сориентировались и продолжали прочно сидеть на стульях. Соседи, проявив гуманизм и товарищескую солидарность, тут же дернули их за рукава, заставляя подняться.
В мгновение ока все шестьдесят с лишним человек в классе вытянулись по струнке. Видя, что старик Лю молча уставился на учебник словесности на своем столе, остальные тоже послушно затаили дыхание.
В классе воцарилась мертвая тишина. Можно было расслышать, как ветер треплет пряди волос и скользит по воздуху, было слышно, как бьются сердца и ровно дышат все присутствующие – поистине та самая легендарная тишина, когда падает иголка.
Прошла минута, прошло пять минут, прошло десять. Время шло, и наконец позади осталась ровно половина урока.
От долгого стояния у меня начали подкашиваться ноги, к тому же стало смертельно скучно. Скосив глаза на ребят впереди, стоявших ровно и прямо, как стройные белые тополя, я мысленно перевел дух.
Ладно, при таком раскладе старик Лю вряд ли заметит, чем я тут занимаюсь под партой, утешил я себя, пытаясь успокоить слегка трепещущее сердце.
Убедившись, что на меня никто не смотрит, я тихонько опустился на стул и зашарил рукой в ящике парты, вытаскивая блокнот.
Ничего не поделаешь, от скуки можно было взвыть, да и на уроках словесности я редко слушал преподавателя. Обычно я сидел со своим блокнотом: то сочинял стихотворение, то писал прозаический этюд, а то и ломал голову над более-менее рифмованным семистишием, но даже если бы я просто калякал что попало на полях учебника, это было бы в тысячу раз веселее!
Я вытащил блокнот, развернул его на парте, слегка примостился краем задов на краешек стула, взял ручку и погрузился в свои мысли.
Однако не успел я толком разогнаться, как услышал голос старика Лю: разрешалось сесть. Я с облегчением уселся поудобнее, думая про себя, что это наказание наконец-то закончилось.
В этот момент старик Лю указал в нашу сторону и негромко произнес:
– Там, в задних рядах... Ты! Который только что сел, встань!
Я мысленно выругался: попался! Наверняка учитель заметил, как я присел. Пока я в нерешительности собирался подняться, сидевшая передо мной девчонка уже вскочила на ноги.
Неужели речь не обо мне?
Я даже не успел как следует обдумать эту мысль, как старик Лю снова подал голос:
– Не ты. Я говорю о том, кто сидит за тобой. А ты садись!
Девушка с передней парты бросила на меня косой взгляд, сообразила, что ей тревожиться не о чем, с облегчением выдохнула и села обратно.
Та, что за ней? То есть... я?!
Сообразив, в чем дело, я в полном смятении поднялся на ноги, не смея поднять глаз на учителя и тем более на одноклассников. Вот влип же, черт побери! Какая стыдоба.
Но старик Лю больше ничего не сказал, перевернул страницу учебника и продолжил объяснять материал.
Простояв еще минут десять под его размеренную лекцию, я наконец услышал долгожданное разрешение сесть.
Едва оправившись от грозы с наказанием, я, разумеется, уже не смел отвлекаться и слушал во все уши. Впрочем, мучиться пришлось недолго: вскоре я был освобожден от этого гнетущего плена, потому что прозвенел звонок.
По правде говоря, подобные инциденты можно было назвать лишь маленькими эпизодами. Я, конечно, позорился какое-то время, но стоило моменту пройти, как всё забывалось – подумать только, кто станет хранить в памяти собственные позорные промахи? Только круглый дурак.
Программа десятого класса была относительно легкой, а во второй половине дня оставалось еще целых два свободных урока. По сравнению с девятым классом учебы стало гораздо больше, а давление возросло, но, если честно, какого-то жуткого страха перед предстоящими экзаменами я пока не испытывал.
Хотя последние два урока после обеда считались классными часами, без разрешения классного руководителя мы все равно не рисковали слоняться где попало. Попадись мы на глаза – и нам точно крышка.
После занятий я никого не стал звать и решил пойти пообедать в одиночку. Друзей у меня хватало, но таскаться везде привязанными друг к другу парочками мне казалось излишним.
У меня вообще имелась некоторая странность: временами мне нравилось шумно проводить время в большой компании, болтать и смеяться, а иногда хотелось просто побыть в тишине, заняться своими делами – и непременно в полном одиночестве.
На самом деле, обед после полудня был незатейливым: жидкая каша, лепешка с начинкой, паровые булочки, порция лапши или супа – вполне хватало, чтобы набить желудок.
Конечно, запросы у меня были скромные, лишь бы утолить голод. К тому же дешевая еда позволяла сэкономить немного карманных денег. Обстоятельства дома приучили меня к бережливости, поэтому я старался урезать расходы на чем угодно.
Закончив с обедом, я собирался вернуться в класс и доделать оставшееся на вечер домашнее задание. Кто бы мог подумать: стоило мне выйти к дверям столовой, как с неба хлынул стеной проливной дождь, превратившийся в сплошную водяную завесу, которая преградила путь многим желающим выйти.
У входа толпились люди, с унынием глядя на водные потоки. Они просто стояли там, надеясь, что ливень стихнет либо появится кто-нибудь из знакомых с зонтом и спасет их от этой напасти.
Сколько ни молись про себя, дождь снаружи и не думал униматься, более того, казалось, он только припускает с новой силой. Меня охватило глухое раздражение: надо же было угораздить родиться под такой несчастливой звездой!
Но делать было нечего – зонта у меня с собой не оказалось, знакомых с зонтом поблизости тоже не наблюдалось, а главное, телефон разрядился, так что позвать кого-то на помощь не представлялось возможным.
К тому же была еще одна черта характера: я терпеть не мог доставлять людям хлопоты.
Глядя на то, как с небес низвергаются потоки воды, окутывая весь небосвод серой дымкой, я понял, что в ближайшее время небо не прояснится.
Черт побери, неужели придется куковать здесь до вечера? После долгих колебаний я наконец стиснул зубы, принял волевое решение и бросился прямо в кипящую дождевую пелену.
В тот же миг крупные капли с размаху обрушились на меня, а холодный северный ветер пронзил насквозь, заставив содрогнуться от озноба. Но думать об этом уже не оставалось времени – я просто несся вперед сломя голову под хлещущими струями.
Если никто не держит над тобой зонт, волей-неволей научишься бегать под дождем – только так и можно уберечься от сырости. Мчась сквозь эту бескрайнюю водяную бурю, я в полной мере прочувствовал глубокий смысл этих слов.
Из-за спешки я несколько раз вляпался в глубокие лужи, вода залила обувь через край и продолжала просачиваться внутрь. Но останавливаться было нельзя, оставалось только двигаться напролом.
Добежав наконец до класса, я перевел дух и принялся осматривать себя.
Рубашка и брюки промокли насквозь и липли к телу, а лишняя вода струйками стекала по штанинам прямо в ботинки.
Волосы тоже превратились в сосульки: вода капала с прядей, мочек ушей и лба, бежала к уголкам глаз, очерчивала щеки, скатывалась с переносицы на губы и наконец срывалась вниз с подбородка.

Комментарии

Загрузка...