Когда я только появился на свет, родители первым делом отправились к предсказателю сверять мои ба-цзы — карты судьбы. Старый гадатель, разложив знаки, глубокомысленно изрек:
Когда я только появился на свет, родители первым делом отправились к предсказателю сверять мои ба-цзы — карты судьбы. Старый гадатель, разложив знаки, глубокомысленно изрек:
— Из этого парня выйдет великий человек. Сам судьбой вытесанный столп! Только вот древесина у него... с гнильцой да перекосом. А почему так — небесные тайны разглашать не велено!
— Из этого парня выйдет великий человек. Сам судьбой вытесанный столп! Только вот древесина у него... с гнильцой да перекосом. А почему так — небесные тайны разглашать не велено!
Родители, услышав первые слова, зашлись от радости. Вторую часть пророчества они попросту пропустили мимо ушей. Раз выйдет «великий столп», значит, к учебе у парня прирожденный талант! А коль к учебе талант, то и чиновником станет не из последних!
Родители, услышав первые слова, зашлись от радости. Вторую часть пророчества они попросту пропустили мимо ушей. Раз выйдет «великий столп», значит, к учебе у парня прирожденный талант! А коль к учебе талант, то и чиновником станет не из последних!
Чтобы расчистить мне дорогу к чиновничьим чинам и креслам, они с душой и непомерными надеждами нарекли меня звонким именем — Ли Шимин.
Чтобы расчистить мне дорогу к чиновничьим чинам и креслам, они с душой и непомерными надеждами нарекли меня звонким именем — Ли Шимин.
Вот только до самых школьных лет во мне не проявлялось и капли тяги к наукам. Зато буйный дикий нрав цвел пышным цветом. Собрать чужие фрукты на горе, выловить рыбу в речке, утащить сливы из соседского сада или выкопать чужой батат — не было проказы, в которой я бы не преуспел. В стеклянные шарики, «самолетики», стрельбу из рогатки, а то и в картежные азартные игры с махинациями я обыгрывал сверстников в два счета. Вот только к учебе душа не лежала совершенно.
Вот только до самых школьных лет во мне не проявлялось и капли тяги к наукам. Зато буйный дикий нрав цвел пышным цветом. Собрать чужие фрукты на горе, выловить рыбу в речке, утащить сливы из соседского сада или выкопать чужой батат — не было проказы, в которой я бы не преуспел. В стеклянные шарики, «самолетики», стрельбу из рогатки, а то и в картежные азартные игры с махинациями я обыгрывал сверстников в два счета. Вот только к учебе душа не лежала совершенно.
С первого класса мои оценки на экзаменах мертвой хваткой застряли в десятке худших по всему классу. Я ни разу в жизни не получил хотя бы проходного балла. Самым грандиозным моим достижением за все годы стали жалкие пятьдесят восемь баллов.
С первого класса мои оценки на экзаменах мертвой хваткой застряли в десятке худших по всему классу. Я ни разу в жизни не получил хотя бы проходного балла. Самым грандиозным моим достижением за все годы стали жалкие пятьдесят восемь баллов.
Учителя, сменявшие друг друга, твердили родителям одно и то же:
Учителя, сменявшие друг друга, твердили родителям одно и то же:
— Мальчик-то сообразительный, да только голова его занята всем чем угодно, кроме учебы!
— Мальчик-то сообразительный, да только голова его занята всем чем угодно, кроме учебы!
Поначалу родители пытались заставить меня взяться за ум. В надежде на мое усердие они даже понесли учителю два цзиня свежей свинины. В те скупые на сытость времена два цзиня хорошего мяса считались весомым подношением. Приняв дар, учитель взялся за меня с особой строгостью: оставлял после уроков, колотил линейкой по ладоням, заставлял стоять в стойке всадника и переписывать страницы текста. Ничего не помогло. Знания в меня не лезли, а оценки упорно держались на самом дне.
Поначалу родители пытались заставить меня взяться за ум. В надежде на мое усердие они даже понесли учителю два цзиня свежей свинины. В те скупые на сытость времена два цзиня хорошего мяса считались весомым подношением. Приняв дар, учитель взялся за меня с особой строгостью: оставлял после уроков, колотил линейкой по ладоням, заставлял стоять в стойке всадника и переписывать страницы текста. Ничего не помогло. Знания в меня не лезли, а оценки упорно держались на самом дне.
К счастью, в деревнях тогда не водилось моды на репетиторов. Иначе родители, мечтавшие вырастить из меня человека, продали бы последнее имущество, лишь бы затащить меня на дополнительные занятия, и тогда мне пришлось бы терпеть еще одну изощренную пытку.
К счастью, в деревнях тогда не водилось моды на репетиторов. Иначе родители, мечтавшие вырастить из меня человека, продали бы последнее имущество, лишь бы затащить меня на дополнительные занятия, и тогда мне пришлось бы терпеть еще одну изощренную пытку.
В средней школе нас перевели в поселок с проживанием в интернате. Оказавшись вдали от родительского ока, я окончательно сорвался с цепи. С утра до ночи я путался с местной шпаной: лазал через ограду, чтобы просаживать ночи в подпольных интернет-кафе, оглушительно ревел мотором дышащего на ладан мопеда на улочках, а потом и вовсе выстриг себе жутковатую косую челку, покрасив ее в ядовито-желтый цвет.
В средней школе нас перевели в поселок с проживанием в интернате. Оказавшись вдали от родительского ока, я окончательно сорвался с цепи. С утра до ночи я путался с местной шпаной: лазал через ограду, чтобы просаживать ночи в подпольных интернет-кафе, оглушительно ревел мотором дышащего на ладан мопеда на улочках, а потом и вовсе выстриг себе жутковатую косую челку, покрасив ее в ядовито-желтый цвет.
В те времена эта неформальная шевелюра казалась мне верхом крутизны. Я даже сфотографировался на память и выложил снимок в соцсеть QQ, подкрепив его исполненным подросткового пафоса статусом: «Не лезь ко мне — я отгребу, а ты отбросишь концы».
В те времена эта неформальная шевелюра казалась мне верхом крутизны. Я даже сфотографировался на память и выложил снимок в соцсеть QQ, подкрепив его исполненным подросткового пафоса статусом: «Не лезь ко мне — я отгребу, а ты отбросишь концы».
Сейчас, случайно натыкаясь на те снимки в архиве, я готов сгореть со стыда. Кем я был? Забитым дурачком, не иначе.
Сейчас, случайно натыкаясь на те снимки в архиве, я готов сгореть со стыда. Кем я был? Забитым дурачком, не иначе.
Именно из-за этой беспросветной глупости я без малейшей интриги полностью провалил выпускные экзамены.
Именно из-за этой беспросветной глупости я без малейшей интриги полностью провалил выпускные экзамены.
В день, когда объявляли результаты, лица родителей стали чернее туши и кислее скисших обрядных подношений. А я, дурак, стоял рядом, беспечно ухмылялся и словно не понимал, что моя жизнь только что полетела под откос.
В день, когда объявляли результаты, лица родителей стали чернее туши и кислее скисших обрядных подношений. А я, дурак, стоял рядом, беспечно ухмылялся и словно не понимал, что моя жизнь только что полетела под откос.
После школы путь в образование для меня закрылся. В государственные старшие классы я не прошел по баллам, а частные драли такие деньги, которых в нашей семье отродясь не водилось. Поначалу родители хотели сбыть меня в профессионально-техническое училище, но до округа дошли слухи, что в единственном ПТУ творился полный беспредел: парни дрались стенка на стенку, девчонки заводили романы и рожали чуть ли не за партами, а пару месяцев назад и вовсе кого-то убили. Испугавшись, что там я окончательно сгину, родители передумали.
После школы путь в образование для меня закрылся. В государственные старшие классы я не прошел по баллам, а частные драли такие деньги, которых в нашей семье отродясь не водилось. Поначалу родители хотели сбыть меня в профессионально-техническое училище, но до округа дошли слухи, что в единственном ПТУ творился полный беспредел: парни дрались стенка на стенку, девчонки заводили романы и рожали чуть ли не за партами, а пару месяцев назад и вовсе кого-то убили. Испугавшись, что там я окончательно сгину, родители передумали.
В те годы деревенские парни, бросившие учебу после девятого класса, встречались на каждом шагу. Судьба предлагала им лишь два пути. Первый — отправиться в Дунгуань или Хуэйчжоу и вкалывать на подпольных фабриках, куда закрывали глаза на возраст. Второй — через знакомых пристроиться подмастерьем в парикмахерскую, автомастерскую или забегаловку.
В те годы деревенские парни, бросившие учебу после девятого класса, встречались на каждом шагу. Судьба предлагала им лишь два пути. Первый — отправиться в Дунгуань или Хуэйчжоу и вкалывать на подпольных фабриках, куда закрывали глаза на возраст. Второй — через знакомых пристроиться подмастерьем в парикмахерскую, автомастерскую или забегаловку.
Мои родители нашли выходы через родственников и предложили мне пойти в ученики к двоюродному брату, который торговал овощами в Гуанчжоу. Брат с женой зарабатывали неплохо: на Новый год они присылали мне самые пухлые конверты, в каждом из которых лежало по целых пятьдесят юаней.
Мои родители нашли выходы через родственников и предложили мне пойти в ученики к двоюродному брату, который торговал овощами в Гуанчжоу. Брат с женой зарабатывали неплохо: на Новый год они присылали мне самые пухлые конверты, в каждом из которых лежало по целых пятьдесят юаней.
Но перешагнуть через собственное тщеславие я не смог. Пойти в торговцы овощами казалось мне унизительным.
Но перешагнуть через собственное тщеславие я не смог. Пойти в торговцы овощами казалось мне унизительным.
Идя наперекор всем, я увязался за друзьями в Дунгуань, на подпольный завод. Хватило меня ровно на три дня. Это было не место для людей: страшная загазованность, отсутствие элементарной защиты, двенадцатичасовые смены без продыху, а в конце месяца — жалкие шестьсот юаней. На четвертый день я собрал манатки и без оглядки рванул домой.
Идя наперекор всем, я увязался за друзьями в Дунгуань, на подпольный завод. Хватило меня ровно на три дня. Это было не место для людей: страшная загазованность, отсутствие элементарной защиты, двенадцатичасовые смены без продыху, а в конце месяца — жалкие шестьсот юаней. На четвертый день я собрал манатки и без оглядки рванул домой.
Следующие пару месяцев я пробыл в абсолютном безделье. Наконец-то сбылась мечта детства: спи сколько влезет, носись на мопеде без оглядки на спидометр, засиживайся в интернет-кафе и промышляй мелкими кражами ради острых ощущений.
Следующие пару месяцев я пробыл в абсолютном безделье. Наконец-то сбылась мечта детства: спи сколько влезет, носись на мопеде без оглядки на спидометр, засиживайся в интернет-кафе и промышляй мелкими кражами ради острых ощущений.
Вот только эта вольница быстро приелась. Друзья-сверстники, с которыми раньше можно было сшибать бродячих собак, разъехались: кто учиться, кто работать. Когда закончилось лето, гулять стало попросту не с кем.
Вот только эта вольница быстро приелась. Друзья-сверстники, с которыми раньше можно было сшибать бродячих собак, разъехались: кто учиться, кто работать. Когда закончилось лето, гулять стало попросту не с кем.
Я снова подался на заработки. Не выдерживал и через пару месяцев сбегал обратно в деревню. От деревенской тоски опять уезжал в город, там снова натыкался на каторжный труд и в очередной раз давал деру.
Я снова подался на заработки. Не выдерживал и через пару месяцев сбегал обратно в деревню. От деревенской тоски опять уезжал в город, там снова натыкался на каторжный труд и в очередной раз давал деру.
Этот замкнутый круг крутился беспрестанно. За три года я успел побывать учеником парикмахера, чистильщиком выгребных ям и официантом в дешёвой забегаловке. Нигде я не задерживался дольше трех месяцев.
Этот замкнутый круг крутился беспрестанно. За три года я успел побывать учеником парикмахера, чистильщиком выгребных ям и официантом в дешёвой забегаловке. Нигде я не задерживался дольше трех месяцев.
Когда мне исполнилось восемнадцать, в душе поселилась липкая, сжирающая изнутри растерянность.
Когда мне исполнилось восемнадцать, в душе поселилась липкая, сжирающая изнутри растерянность.
«Неужели вся моя жизнь пройдет именно так?»
«Неужели вся моя жизнь пройдет именно так?»
Я не хотел с этим мириться. Ведь предсказатель четко сказал: из меня выйдет великий человек! Вот только древесина с перекосом оказалась настолько кривой, что даже к совершеннолетию я так и не понял, где зарыт мой талант.
Я не хотел с этим мириться. Ведь предсказатель четко сказал: из меня выйдет великий человек! Вот только древесина с перекосом оказалась настолько кривой, что даже к совершеннолетию я так и не понял, где зарыт мой талант.
Восьмого октября 2.006 года, в день моего восемнадцатилетия, родители снова завели разговор о торговле овощами вместе с двоюродным братом. На этот раз я, вечно бунтовавший, молча кивнул.
Восьмого октября 2.006 года, в день моего восемнадцатилетия, родители снова завели разговор о торговле овощами вместе с двоюродным братом. На этот раз я, вечно бунтовавший, молча кивнул.
Мне казалось, что брат с женой живут в Гуанчжоу на широкую ногу. Как-никак Гуанчжоу — огромный мегаполис. Наверняка они стоят в чистых фирменных фартуках в светлом супермаркете и благородно отпускают товар. Это вам не деревенский базар, где нужно драть глотку, созывая покупателей.
Мне казалось, что брат с женой живут в Гуанчжоу на широкую ногу. Как-никак Гуанчжоу — огромный мегаполис. Наверняка они стоят в чистых фирменных фартуках в светлом супермаркете и благородно отпускают товар. Это вам не деревенский базар, где нужно драть глотку, созывая покупателей.
Мои представления были похожи на мечты крестьянина об императоре, который непременно пашет поле золотой мотыгой.
Мои представления были похожи на мечты крестьянина об императоре, который непременно пашет поле золотой мотыгой.
Но когда я ступил на порог каморки, которую снимали брат с женой, реальность обрушилась на меня тараном.
Но когда я ступил на порог каморки, которую снимали брат с женой, реальность обрушилась на меня тараном.
Никакого лоска. Никакого благородства. Лишь отчаянная, изнурительная борьба за выживание.
Никакого лоска. Никакого благородства. Лишь отчаянная, изнурительная борьба за выживание.
Они ютились в комнатушке площадью едва ли в двадцать квадратных метров, затерянной в трущобах городского поселка. Здешние условия уступали даже дунгуаньскому заводскому общежитию!
Они ютились в комнатушке площадью едва ли в двадцать квадратных метров, затерянной в трущобах городского поселка. Здешние условия уступали даже дунгуаньскому заводскому общежитию!
Обветшалые дома стояли впритык друг к другу, окно в окно. В узкие, темные переулки никогда не проникал солнечный свет, там царила вечная сырость. Над головой клубились ворохи запутанных проводов, по которым со звучным писком снували крысы. На подоконниках и козырьках висел мусор, сброшенный с верхних этажей, а кое-где болтались даже использованные презервативы.
Обветшалые дома стояли впритык друг к другу, окно в окно. В узкие, темные переулки никогда не проникал солнечный свет, там царила вечная сырость. Над головой клубились ворохи запутанных проводов, по которым со звучным писком снували крысы. На подоконниках и козырьках висел мусор, сброшенный с верхних этажей, а кое-где болтались даже использованные презервативы.
Рынок, где торговали брат и его женушка, располагался неподалеку. Он ничем не отличался от базара в нашем поселке: та же грязь, тот же вонь и та же необходимость орать во все горло, чтобы привлечь покупателей.
Рынок, где торговали брат и его женушка, располагался неподалеку. Он ничем не отличался от базара в нашем поселке: та же грязь, тот же вонь и та же необходимость орать во все горло, чтобы привлечь покупателей.
Единственная разница заключалась в потоке людей. В часы пик — с шести до семи утра и с пяти до шести вечера — брат с женой крутились как белки в колесе, не успевая перевести дух.
Единственная разница заключалась в потоке людей. В часы пик — с шести до семи утра и с пяти до шести вечера — брат с женой крутились как белки в колесе, не успевая перевести дух.
Не знаю, приносит ли торговля овощами большие деньги, но то, что она выжимает все соки — бесспорный факт. В три или четыре часа ночи нужно вставать и мчаться на оптовый рынок. Опоздаешь — останешься без хорошего товара, а неликвид никто не купит.
Не знаю, приносит ли торговля овощами большие деньги, но то, что она выжимает все соки — бесспорный факт. В три или четыре часа ночи нужно вставать и мчаться на оптовый рынок. Опоздаешь — останешься без хорошего товара, а неликвид никто не купит.
Плетясь за братом и невесткой, я проболтался в таком режиме неделю, пока постепенно не привык к местному ритму. Я не сбежал только потому, что родственники относились ко мне с душой. Они не выставляли мне жестких нормативов: надо помогать — помогай, а появится свободная минута — иди хоть в интернет-кафе.
Плетясь за братом и невесткой, я проболтался в таком режиме неделю, пока постепенно не привык к местному ритму. Я не сбежал только потому, что родственники относились ко мне с душой. Они не выставляли мне жестких нормативов: надо помогать — помогай, а появится свободная минута — иди хоть в интернет-кафе.
В тот день около двух часов дня на рынке наступило затишье. Брат с невесткой прилегли вздремнуть на раскладных стульях. Я примостился на низком табурете и слушал МП3-плеер.
В тот день около двух часов дня на рынке наступило затишье. Брат с невесткой прилегли вздремнуть на раскладных стульях. Я примостился на низком табурете и слушал МП3-плеер.
И тут к нашему лотку, медленно постукивая тростью, приблизился слепой старик в темных очках.
И тут к нашему лотку, медленно постукивая тростью, приблизился слепой старик в темных очках.
В тот момент я, желторотый глупец, еще не подозревал, что этот невзрачный дед с помятой тростью вот-вот круто изменит судьбу деревенского парня.
В тот момент я, желторотый глупец, еще не подозревал, что этот невзрачный дед с помятой тростью вот-вот круто изменит судьбу деревенского парня.

Комментарии

Загрузка...