Вскоре они добрались до дома стариков Лю. Домишко состоял всего из двух смежных комнатушек — главной и восточной, да ещё имелась убогая кухонька-пристройка, а нормального двора и в помине не было.
Но и это уже считалось роскошью: многие старики в деревне ютились в одной-единственной клетушке, а вместо кухни обходились простым навесом.
Едва переступив порог, Лю Сюэи сбросил мешок на землю и без сил рухнул на табурет.
Пока дотащил такую тяжесть, думал, концы отдаст.
Лю Гаочань окинул его слегка презрительным взглядом:
— Прошёл-то всего ничего, а уже умаялся.
— Пап, я его вообще-то от самого въезда пёр! — возмутился Лю Сюэи. — Хоть бы подсобил, а то только злорадствовать горазд. Там же зерно! Зерно, понимаешь? Тяжеленное! Я его вам привёз!
Услышав это, Линь Цзюйсян не выдержала и шлёпнула мужа по плечу:
— Сын так вымотался, а ты на него ещё и бурчишь!
Лю Гаочань умолк, переведя взгляд на мешок.
Кто его знает, что там внутри. Выглядит увесисто, но неужто и впрямь, как говорит, сплошное зерно?
С чего бы ему вдруг расщедриться?
Ведь столько лет дома не объявлялся, ни разу не поинтересовался, живы ли тут старики да дети.
Говорят, никто не знает сына лучше отца, и Лю Гаочань был уверен, что его младшенький — отнюдь не из тех, кто отличается сыновьей почтительностью.
Лю Сюэи и невдомёк было, что отец про себя его песочит. А если б и узнал, только бы усмехнулся: как в воду глядел!
На самом деле, ещё у въезда в деревню Лю Сюэи незаметно подменил содержимое мешка, так что тащить ему и правда пришлось немалый вес.
Развалившись на табурете, Лю Сюэи поднял глаза на Линь Цзюйсян:
— Мам, ну чего застыла? Воды хоть налей, я ж щас помру от усталости. Пока этот мешок пёр, так проголодался — приготовь чего-нибудь поесть, а?
От таких речей у Линь Цзюйсян аж руки зачесались отвесить ему оплеуху.
Явился, не запылился, и ну родную мать гонять как прислугу!
Однако она лишь закатила глаза и уже собиралась полезть в ларь за крупой, чтобы накормить непутёвого.
В этот момент подошли Чжао Шулань с Лю Гоей.
Услышав слова мужа, Чжао Шулань поспешно вмешалась:
— Мам, я приготовлю! Пойду к себе, наварю, а как готово будет, принесу Сюэи. А вы сидите, общайтесь.
Лю Гаочань уже тоже уселся на табурет и, попыхивая своей длинной трубкой, хмуро наблюдал за медвежьей вальяжностью сына.
Курил он дешёвый самосад, в котором нормального табачного листа было днём с огнём не сыскать.
Лю Сюэи рефлекторно хлопнул по карманам, достал пачку «Дацяньмэнь» и сунул отцу в руки:
— На, покури. Хорошая вещь, пробирает.
Лю Гаочань опешил, перевёл взгляд на хлопочущую Чжао Шулань, и в глазах его мелькнуло удовлетворение.
Он кивнул и бросил жене:
— Отсыпь невестке немного зерна с собой.
Линь Цзюйсян согласно ухнула и двинулась было в комнату за припасами.
Но Чжао Шулань проворно перегородила ей дорогу:
— Мам, не надо! У нас есть еда, Сюэи в прошлый раз много оставил. Я побегу к себе, приготовлю и принесу.
Лю Сюэи удивлённо приподнял бровь.
Признаться честно, такой прыти он от Чжао Шулань не ожидал.
Столько времени на семью плевал — думал, она хоть каплю обиды на него затаила.
А её нынешняя покорность и домовитость так польстили Лю Сюэи, что он невольно задержал на ней взгляд.
— Ладно, — подал голос Лю Сюэи. — Иди готовь у себя. Как сваришь — я сам приду поем, нечего сюда таскать.
Глаза Чжао Шулань радостно вспыхнули. Она смущённо кивнула и, прихватив дочку, умчалась домой.
Старики Лю переглянулись, но останавливать невестку не стали.
Слова Лю Сюэи о том, что он придёт к ней обедать, наполнили сердце Чжао Шулань таким ликованием, что она летела домой как на крыльях.
Лю Гоя материнских восторгов не понимала, но тоже видела, что настроение у той взлетело до небес.
Как только Чжао Шулань ушла, во дворе стариков остались лишь они трое.
Лю Сюэи велел матери запереть дверь и принялся развязывать мешок.
На свет появились увесистые двадцать пять килограммов зерна, килограмм жирной свинины, два с половиной кило муки, пять кило картошки, десять кило батата и, напоследок, купюра в десять юаней.
От такого размаха старики онемели.
Лю Сюэи, выкладывая припасы, негромко заговорил:
— Мам, я же знаю, как сейчас в деревне туго. Это всё вам, чтоб здоровье поддержать. Смотри мне, не мори себя голодом, не хватало ещё, чтоб ты свалилась. А деньги — в заначку, на чёрный день, вдруг что срочное. Это всё я, ваш младшенький, вам от чистого сердца привёз. Кому хотите, тому и отдавайте, я лезть не буду, моё дело сторона. Только чтоб потом не говорили, что я о вас забыл.
Говорил он это небрежно, с привычной снисходительной ухмылочкой.
Лю Гаочань стерпеть такого язвительного тона не смог. Он вперился в сына ледяным взглядом:
— Не нужно! Забирай своё барахло! И что это за слова такие в конце? Да чтоб про твои художества в деревне судачили, мне и рта раскрывать не надо, сами все видят! Умотал в город на столько лет — хоть раз о нас, стариках, вспомнил? О детишках своих вспомнил?! Если б не твои старшие братья, если б мы с ними твою жену с детьми не тянули, выросли бы они вообще?! И ты мне теперь тут зубы скалишь, попрекаешь кого-то? Не надо мне твоего зерна, забирай! И без твоих подачек не подохнем!
Линь Цзюйсян, видя, как распалился муж, сердито на него зыркнула:
— Ах ты старый пень упрямый! У старшего сына семья от голода пухнет, а тебе всё лицо сохранить надо! Какое к чертям лицо?! Раз Сюэи привёз и сказал самим распоряжаться, значит, он о нас заботится и о братьях своих не забыл! О себе не думаешь, так о детях подумай! В такой год от голода люди мрут, а тебе гордость подавай!
Говоря это, Линь Цзюйсян сорвалась на слёзы.
Она и не должна была выглядеть такой дряхлой, но годы непосильного труда иссушили её, кожа покрылась глубокими морщинами, а глаза постоянно слезились и краснели.
Увидев слёзы матери, Лю Сюэи мгновенно обмяк.
Как он мог спокойно смотреть, когда родная мать плачет?
Сам-то он, конечно, был человеком холодным, и на большинство людей ему было плевать с высокой колокольни.
Но Линь Цзюйсян — другое дело. Она с детства в нём души не чаяла. Да, он вёл себя как последний подонок все эти годы.
А она, несмотря ни на что, ни разу его не попрекнула. Каждый год ездила в город, привозила еду, шила ему обувь.
И сейчас её слова — разве это не попытка защитить его?
Боялась, что отец наговорит лишнего. Боялась, что Лю Сюэи затаит обиду.
Боялась, что если упомянет остальных детей, Лю Сюэи воспротивится. Вот и плакала, рассказывая о том, как им тяжело приходится.
Обычно чёрствый Лю Сюэи сейчас вдруг почувствовал укол совести.
Он приобнял Линь Цзюйсян за плечи и принялся мягко её успокаивать:
— Мам, ну мам! Родная моя, ну я же еле-еле вырвался домой, ну не плачь ты. Знаю я, что вам туго, знаю, что братья молодцы. Вот, отгул взял и сразу зерна привёз. Не переживай, пока я здесь, братья с голоду не помрут. Припасов много, сами не съедите — поделитесь с ними, мне не жалко. Никаких обид, честное слово. Отец прав, я виноват. Только не плачь, прошу тебя!

Комментарии

Загрузка...