Кисть Чу Сюаньгуя резко замерла, выведя последний иероглиф.
Заключительная строка гласила: «Ставя личность превыше всего, утверждай честность; ступая по Пути, не иди в одиночку!»
Стихотворение сорвалось с белой бумаги, превратившись в сияющие белые иероглифы, замершие вокруг Нин Чжо десятком вращающихся звезд.
Мелодия цитры Дун Нишан внезапно переменилась: из чистой и звонкой она превратилась в тяжелую и глухую, словно падающие горные валуны, помогая удерживать подавляющий барьер.
Дуаньму Чжан звучно продекламировал:
— Благородный муж храбр, но вместе с тем разумен. Раз на нем лежит ответственность, тем пуще должен беречь он себя. Отбросить доверие людей и идти в одиночку – значит пренебречь ими. Оправдать надежды всех ради авантюры – значит проявить черствость. Перед тобой кредиторы, рядом союзники, позади старшие – как ты, юный друг Нин Чжо, можешь слепо идти напролом?!
Сто белых иероглифов повисли в воздухе, а струны цитры другого ученого-конфуцианца исторгли белые лучи, похожие на тончайшие шелковые нити, опутавшие духовную сущность и ауру Нин Чжо. Кто-то развернул бамбуковый свиток, и одно за другим задействовались конфуцианские заклинания!
Аура учености легла подобно канатам, звук цитры затянулся замками, а письмена ударили печатью.
Фигура Нин Чжо резко опустилась, а ноги будто налились свинцом.
Он попытался высвободить духовную энергию, и плотные механические узоры на его Одеянии Великих Механических Звуков раскрылись словно живые, источая во все стороны циркулирующие сине-зеленые звуковые волны.
Но в следующий миг в воздухе возник тяжелый молот сотен испытаний.
Духовный свет вспыхнул, кузнечные узоры задрожали, и Одеяние Великих Механических Звуков Нин Чжо оказалось намертво придавлено к земле!
Нин Чжо забился, громко крича:
— Господа! Что вы творите?!
Окружающие практики заволновались – никто не ожидал столь резкого поворота событий.
Те Куан широким шагом вышел за пределы божественного поля и остановился!
Заложив руки за спину, с совершенно невозмутимым и даже праведным выражением лица, он произнес:
— Юный друг Нин Чжо, не суетись.
Он слегка развернулся, окинув взглядом всю площадь.
Будучи достопочтенным главой Зала Артефактов, одним своим присутствием он мгновенно подавил весь шум.
Голос Те Куана звучал тяжело, словно удары кузнечного молота, отчетливо долетая до ушей Нин Чжо и всех присутствующих:
— Нин Чжо, это твое испытание.
— Мы объединили усилия, чтобы устроить для тебя Малое Испытание Вздымающихся Облаков. Раз уж ты вознамерился сразиться с Тремя Храбрецами Врат Сперти, сперва одолей это испытание.
Лицо Нин Чжо напряглось:
— Испытание? Старшие, я не изъявлял желания в нем участвовать.
Те Куан сурово бросил:
— Пройдешь его – я, Те Куан, поддержу твое право сражаться. Нет – так покорно последуешь за мной чинить Печь Южного Пламени!
С этими словами наружу наконец вырвался копившийся долгое время гнев:
— Печь Южного Пламени уже у тебя в руках, но реальных попыток починить ее мы так и не дождались. Юный друг Нин Чжо, ты-то можешь терпеть, а вот мне смотреть на это невыносимо!
— Печь Южного Пламени принадлежит нашей Секте Десяти Тысяч Явлений и впитала в себя пот и кровь бесчисленных мастеров артефактов и алхимии.
— Старик возглавляет Зал Артефактов и желает помочь тебе восстановить эту печь, обновить ее фундамент. В этом есть как личный мотив, так и долг перед сектой!
— Если ты погибнешь, не сорвешь ли ты столь великое дело?
Челюсти Нин Чжо слегка сжались, а грудь заходила ходуром, словно кузнечные мехи.
Он резко повернулся к Старику Цинхуану, и в его голосе уже звучала легкая дрожь:
— Старейшина Цинхуан, к чему все это?!
Старец Цинхуан шагнул вперед; его иссушенные пальцы легко скользнули по рукаву, а лицо избороздили горькие морщины:
— Паршивец, ты – единственный наследник 【Бамбукового Цилиндра Зелёных Механизмов Звуков Пустой Долины】. Старик ждал до последнего, и наконец дождался тебя, столь подходящего и талантливого преемника.
Он поднял взгляд на Нин Чжо, и в его чистых, как родник, глазах читались глубокая усталость и тревога:
— Ты слишком юн, и амбиций в тебе через край. Ты говоришь, что хочешь взять на себя ответственность – старик верит. Ты говоришь, что хочешь спасти Гостя в Красных Одеждах – старик тоже верит. Но когда я вижу, как ты добровольно идешь под клинки Трех Храбрецов Врат Смерти, я просто не могу стоять в сторонке и хлопать в ладоши.
Губы Нин Чжо шевельнулись, но слов не нашлось.
Старец Цинхуан продолжил:
— Пойдя на столь крайние меры, старик испытывает вину, но силенок моих уже не хватает, пришлось искать помощников. Я думал, придется потратить немало красноречия, но оказалось, что все согласны. Конфуцианцы согласны, семья Чжу согласна, даже господин Те Куан согласен. Нин Чжо, неужели ты думал, что сегодня за всё отвечаешь лишь ты один?
Лицо Нин Чжо побледнело.
Стоявшая у божественного изваяния Чжу Фэньсян вытерла со лба скатившуюся каплю пота:
— Нин Чжо, забыл? У семьи Чжу тоже есть доля. Я твоя кредиторша.
Она слегка приподняла брови, и ее взгляд сверкнул острием:
— Если ты помрешь, с кого мне спрашивать долг? С демонической души Гостя в Красных Одеждах? С юрких младенцев Южной Крепости? Или собирать твои объедки на тренировочной арене?
Высказывания Чжу Фэньсян были резки донельзя, буквально резали по живому.
Стоявшая рядом Чжу Гуйчжи мягко добавила:
— Юный друг Нин Чжо, Фэньсян выразилась прямо, но суть верна.
— Ты уже втянул слишком многих. Твоя жизнь давно принадлежит не только тебе одному.
Со стороны конфуцианцев наконец заговорил Дуаньму Чжан. С правильными чертами лица, его голос звучал солидно и незыблемо, подобно горе:
— Юный друг Нин Чжо, мы признаем твою клятву принять на себя ответственность. Но мы хотим спросить: что такое ответственность?
Нин Чжо поднял на него глаза.
Взгляд Дуаньму Чжана был строг и честен:
— Ты видишь лишь сиюминутную беду души Гостя в Красных Одеждах, но упускаешь из виду ожидания и надежды, возложенные на тебя старшими, собратьями и кредиторами. Это во-первых.
Чу Сюаньгуй помрачнел, не выпуская из рук нефритовой кисти:
— Ты заявляешь, что берешь ответственность за Южную Крепость, но сам лезешь в смертельную ловушку. Погибни ты – кто вернет долги, кто починит печь, кто сбережет союз, кто успокоит умы? Мудрецы учили: «Благородный муж должен обладать стойкостью и широтой духа, ибо ноша его тяжела, а путь далек». Разве тот, кому доверена ноша, может бросить ее и оставить живым расхлебывать последствия? Это во-вторых.
Дун Нишан перебирала струны, и слова лились в такт ее музыке:
— Ты принял наследие Старика Цинхуану, сокровища от Цао Гуя, помощь многих товарищей. Старцы поддерживают тебя своим состоянием, наследием и репутацией в надежде, что ты уйдешь дальше и встанешь крепче. Мудрецы говорили: «У благородного мужа забота длится всю жизнь». Пренебрегая собой, ты пренебрегаешь жертвами всех этих людей и обесцениваешь их заботу. Это в-третьих.
Ситу развернул бамбуковый свиток, в его глазах таилась тяжелая ярость:
— Храбрый знает об опасности, но знает и то, когда нужно копить силы. В конфуцианских канонах сказано: «Мудрый не ведает сомнений, человечный – печали, храбрый – страха». Мужество заключается не в сиюминутном приливе крови, а в умении сдержать пыл перед лицом трудностей и укрепить собственный фундамент. Сейчас ты находишься лишь на среднем этапе Основания Фундамента, враги сильны, полной победы нет, а ты торопишься заключить договор. Юношеский пыл похвален, но безрассудство вызывает лишь вздох. Это в-четвертых.
Наконец высказался Ли Гуаньюй:
— Молодой господин Нин, ты без конца твердишь о праведности. Но разве праведность – это лишь слепая гибель? Праведность обязана защищать тех, кто за твоей спиной, она требует выносливости и терпения. В «Аналектах» сказано: «Видеть долг и не совершить его – значит не иметь мужества». Но совершив долг, нужно довести его до конца.
— Погибни ты разом – люди похвалит тебя три дня, но Южная Крепость рухнет, а многие товарищи будут страдать три года, тридцать лет.
— Это в-пятых!
Пять упреков рухнули один за другим, каждый тяжелее предыдущего, каждый весомее предыдущего.
Конфуцианская аура прижала его к земле, и каждое слово, словно линейка, измеряло сердце Нин Чжо.
Лицо Нин Чжо мгновенно покраснело, словно его опаляло огнем; он попытался возразить, но горло словно намертво перехватило чем-то невидимым.
— Я, я... — юноша потерял прежнюю невозмутимость, его лицо исказилось от растерянности, руки задрожали.
Дуаньму Чжан рявкнул:
— Нин Чжо, неужели ты не одумаешься?!
Нин Чжо отступил на шаг, мотнул головой, хрипло выдохнув:
— Нет, нет... У меня не было мыслей пренебречь вами. Я просто...
Чу Сюаньгуй холодно бросил:
— Были у тебя такие мысли или нет, но к какому результату это приведет – вещи разные.
Нин Чжо схватился за грудь, лицо его побелело.
Те Куан сурово произнес:
— Малец, сегодня мы запираем тебя не для того, чтобы разрушить твой путь. Если у тебя действительно есть способности, выберись из этого испытания сам. Не сможешь – сперва отправишься чинить печь со мной. Как только Печь Южного Пламени будет починена, фундамент вашей Южной Крепости окрепнет, и тогда рассуждать о спасении душ и вызовах на бой будет куда надежнее.
Тело Нин Чжо качнуло, казалось, он вот-вот рухнет на землю.
Бесчисленные взгляды устремились на него: в них читались изумление, сомнение, злорадство и праздное любопытство...
— Я, я... — он заговорил, сжав кулаки, а выражение его лица постепенно стало свирепым.
Чу Сюаньгуй вновь повысил голос:
— Малец, ты видишь только мертвеца, твой кругозор узок донельзя, чего ты вообще сможешь добиться в будущем? Шире открои глаза, посмотри на Старца Цинхуана!
Одолеваемый смятением Нин Чжо перевел взгляд на Старца Цинхуана.
Старик был стар и немощен, словно сухой бамбук на горном ветру:
— Сегодня перед Золотым Колоколом Истинных Слов я открыл свои истинные помыслы. Времени у меня осталось мало, и вся моя надежда была лишь на то, что передача пройдет гладко. Юный друг Нин Чжо, ты – единственный наследник нашего Бамбукового Пика. Если ты погибнешь, как я посмотрю в глаза прошлым патриархам в девяти источниках?
— Пойдя на столь отчаянный шаг, я проявил лишь собственное эгоистичное желание – в надежде, что ты вспомнишь о Бамбуковом Пике, хорошо?
Дзынь.
Звон Колокола Истинных Слов подтвердил искренность чувств Старика Цинхуана!
Нин Чжо вздрогнул, словно пораженный молнией.
Его глаза покраснели, и, глядя на Старца Цинхуана, он тут же уронил из глаз две обжигающие слезы:
— С-старший!
— Я, я...
Губы Нин Чжо задрожали, и он всё же с трудом выдавил из себя слова:
— Я был неправ.
— Я ошибся...
— Я и вправду был неправ.
Трижды подряд Нин Чжо признал свою вину.
На глазах у всех юноша всхлипнул, утер слезы и низко поклонился собравшимся.
— Уважаемые старшие, уважаемые братья по секте, это Нин Чжо оказался убог в своих суждениях, — его голос дрожал, выдавая накал эмоций.
— Мое безрассудство и спешка были глупым мужеством.
— Я, я рассуждал об ответственности, но думал лишь о том, как бы скорее выручить старшего брата Гостя в Красных Одеждах, забыв о тех старших и друзьях, которые действительно поддерживали и ждали меня.
— Старший Цинхуан, я подвел вас!
Чем дальше он говорил, тем сильнее плакал, в конце концов закрыв лицо руками и тихо зарыдав.
Черная каменная площадь погрузилась в тишину.
Наблюдавшие за происходящим практики никак не ожидали подобного поворота: большинство смотрело с озадаченным выражением лиц, горящими от любопытства глазами наблюдая за этим грандиозным представлением.
На стороне Пика Люьюнь лица многих монахов исказились странными гримасами.
Ту Юаньцзы в толпе шумно выдохнул, а его глаза покраснели так, будто он надыгрался дымом:
— Вот и хорошо, так будет лучше.
Ситу Син, Шэнь Си и Линь Цзинлун переглянулись.
Лицо Чуньянцзы выражало крайнее изумление.
Дуаньму Чжан погладил бороду:
— Повинный в грехе может исправиться, и это величайшее благо.
Те Куан же закинул голову и расхохотался:
— Отлично! Раз умеешь признавать ошибки, значит, мы не зря сюда явились. Нин Чжо, отныне проходи Малое Испытание Вздымающихся Облаков прямо в этом поле. Эта область изолирована от внешнего мира, и полагаться тебе придется только на себя.
— Если сумеешь выбраться отсюда за семь дней, я так и быть признаю твою правоту!
С этими словами он протянул руку и указал на висевший в воздухе Молот сотен испытаний.
Это истинное сокровище стремительно опустилось вниз, растворившись в воздухе прямо на глазах у изумленной толпы и слившись с полем, выступая в роли его внутренней подавляющей печатью!
Те Куан растопырил пять пальцев и сделал хватательное движение в пустом пространстве.
В следующий миг арена сжалась, превратившись в бледно-красную бусину размером с младенческий кулак – плотную и монолитную – которая влетела ему в ладонь, где он ее и зажал.
Бросив на всех последний ледяной взгляд, Те Куан взмыл в небо и исчез в вспышке света.

Комментарии

Загрузка...