— Девочка Вэй, нынче сезон сливовых дождей*, тебе бы поберечь здоровье.
— Девочка Вэй, нынче сезон сливовых дождей*, тебе бы поберечь здоровье.
(ПП: природное и культурное явление в регионе Цзяннань (к югу от Янцзы). Это период затяжных дождей и высокой влажности в июне-июле, совпадающий с созреванием слив. Время считается нездоровым, сырость может вызывать болезни, порчу вещей и продуктов)
(ПП: природное и культурное явление в регионе Цзяннань (к югу от Янцзы). Это период затяжных дождей и высокой влажности в июне-июле, совпадающий с созреванием слив. Время считается нездоровым, сырость может вызывать болезни, порчу вещей и продуктов)
Мелкий дождь тихо, без конца, сыпался с неба, окутывая уездный городок Гаочунь. Дорога, вымощенная синевато-серыми каменными плитами, пропиталась влагой и заблестела, отражая по обе стороны низкие дома с тёмной черепицей и белёными стенами. У одной из таких стен стоял небольшой лоток под навесом из промасленной ткани; из бамбуковых пароварок поднимался густой пар. Торговала там сухощавая старая женщина, громко зазывая:
Мелкий дождь тихо, без конца, сыпался с неба, окутывая уездный городок Гаочунь. Дорога, вымощенная синевато-серыми каменными плитами, пропиталась влагой и заблестела, отражая по обе стороны низкие дома с тёмной черепицей и белёными стенами. У одной из таких стен стоял небольшой лоток под навесом из промасленной ткани; из бамбуковых пароварок поднимался густой пар. Торговала там сухощавая старая женщина, громко зазывая:
- Фулингао, горячие фулингао*!
- Фулингао, горячие фулингао*!
(ПП: традиционное китайское пирожное на пару. Его ключевой ингредиент - пория кокосовидная, лекарственный гриб, используемый в традиционной китайской медицине для укрепления селезёнки, устранения сырости и успокоения нервов. Таким образом, эта еда не просто угощение, но и сезонное тонизирующее средство, особенно уместное в сырой период «сливовых дождей».)
(ПП: традиционное китайское пирожное на пару. Его ключевой ингредиент - пория кокосовидная, лекарственный гриб, используемый в традиционной китайской медицине для укрепления селезёнки, устранения сырости и успокоения нервов. Таким образом, эта еда не просто угощение, но и сезонное тонизирующее средство, особенно уместное в сырой период «сливовых дождей».)
Заметив приближающегося человека, она подалась вперёд и с заботой пригляделась.
Заметив приближающегося человека, она подалась вперёд и с заботой пригляделась.
— Летний цзяобай* уродился на славу, сёстры с самого утра твердили, что хотят его попробовать. Я вообще-то не собиралась идти этой дорогой, но фулингао, что готовит тётушка Чэнь, такой ароматный, что приманил моего прожорливого червячка, вот заодно и решила взять себе пару кусочков.
— Летний цзяобай* уродился на славу, сёстры с самого утра твердили, что хотят его попробовать. Я вообще-то не собиралась идти этой дорогой, но фулингао, что готовит тётушка Чэнь, такой ароматный, что приманил моего прожорливого червячка, вот заодно и решила взять себе пару кусочков.
(ПП: это молодые, нежные побеги водяного растения Zizania latifolia (манчжурский дикий рис), собранные летом. Это деликатес, особенно популярный в регионе Цзяннань.)
(ПП: это молодые, нежные побеги водяного растения Zizania latifolia (манчжурский дикий рис), собранные летом. Это деликатес, особенно популярный в регионе Цзяннань.)
Накопившиеся капли дождя одна за другой скатывались по наклонённому пологу зонта.
Накопившиеся капли дождя одна за другой скатывались по наклонённому пологу зонта.
Вэй Цзиньюнь остановилась у лотка. На ней была куртка-бэйцзы цвета лотосового корня, а внизу - многослойная юбка-байди цвета молодой зелёной тыквы; через плечо она несла бамбуковую корзинку, в которой лежало несколько летних побегов цзяобай, ещё увлажнённых утренней росой.
Вэй Цзиньюнь остановилась у лотка. На ней была куртка-бэйцзы цвета лотосового корня, а внизу - многослойная юбка-байди цвета молодой зелёной тыквы; через плечо она несла бамбуковую корзинку, в которой лежало несколько летних побегов цзяобай, ещё увлажнённых утренней росой.
Она подняла голову и улыбнулась: под тёмными, словно подведёнными, бровями светились абрикосовые глаза, переносица была небольшой и изящной. Лишь губы не отличались румянцем, слегка побледнев, зато это удивительно гармонировало с несколькими цветками жасмина, воткнутыми между двойными пучками волос.
Она подняла голову и улыбнулась: под тёмными, словно подведёнными, бровями светились абрикосовые глаза, переносица была небольшой и изящной. Лишь губы не отличались румянцем, слегка побледнев, зато это удивительно гармонировало с несколькими цветками жасмина, воткнутыми между двойными пучками волос.
— Язычок у тебя и правда сладкий, — рассмеялась старуха, не в силах удержаться. Её огрубевшие ладони, будто не знающие жара, ловко выбрали несколько кусочков фулингао из пароварки; завернув их в промасленную бумагу, она вложила свёрток в ладонь Вэй Цзиньюнь. — Всего двенадцать вэнь, и не говори, что это ты сама полакомиться захотела, наверняка о тех двух малышках думаешь. В дождливую погоду самое то есть фулингао, ты ведь только-только после болезни, поешь немного.
— Язычок у тебя и правда сладкий, — рассмеялась старуха, не в силах удержаться. Её огрубевшие ладони, будто не знающие жара, ловко выбрали несколько кусочков фулингао из пароварки; завернув их в промасленную бумагу, она вложила свёрток в ладонь Вэй Цзиньюнь. — Всего двенадцать вэнь, и не говори, что это ты сама полакомиться захотела, наверняка о тех двух малышках думаешь. В дождливую погоду самое то есть фулингао, ты ведь только-только после болезни, поешь немного.
Почувствовав через бумагу, что пирожных оказалось на два кусочка больше, Вэй Цзиньюнь приняла свёрток, поблагодарила и, вспомнив о двух младших сёстрах дома, с лёгкой улыбкой на губах поспешила обратно.
Почувствовав через бумагу, что пирожных оказалось на два кусочка больше, Вэй Цзиньюнь приняла свёрток, поблагодарила и, вспомнив о двух младших сёстрах дома, с лёгкой улыбкой на губах поспешила обратно.
— Говорю тебе, сестра Чэнь, с этой девчонкой Вэй творится что-то неладное! Я ведь совсем недавно своими глазами видел: у ворот её дома белые траурные полотнища висели, а родственники уже договорились, в какой лавке гроб заказывать, — продавец амаранта в соломенном плаще, глядя вслед уходящей Вэй Цзиньюнь, не удержался от любопытства.
— Говорю тебе, сестра Чэнь, с этой девчонкой Вэй творится что-то неладное! Я ведь совсем недавно своими глазами видел: у ворот её дома белые траурные полотнища висели, а родственники уже договорились, в какой лавке гроб заказывать, — продавец амаранта в соломенном плаще, глядя вслед уходящей Вэй Цзиньюнь, не удержался от любопытства.
— Кто ж такое может знать, — старуха тихо вздохнула. — Похоже, это Ван Цюлань день за днём Будде молилась да благовония жгла, вот и вырвала внучку из рук Короля Яма.
— Кто ж такое может знать, — старуха тихо вздохнула. — Похоже, это Ван Цюлань день за днём Будде молилась да благовония жгла, вот и вырвала внучку из рук Короля Яма.
— Вот это да, и вправду так действенно? Надо будет на днях и мне пару палочек возжечь. Гляжу, даже нрав у неё изменился: раньше я её встречал, так она шагов два пройдёт, уже задыхается, да и разговаривала с нами редко.
— Вот это да, и вправду так действенно? Надо будет на днях и мне пару палочек возжечь. Гляжу, даже нрав у неё изменился: раньше я её встречал, так она шагов два пройдёт, уже задыхается, да и разговаривала с нами редко.
— Горькая у этой семьи доля. Снаружи болтают, будто это она навлекла беду на дом. Вот она-то ожила, а Вэй Фэн с женой взяли да и скончались. В этом мире разве бывают такие совпадения? Жуть какая-то, — вклинился ещё один зевака, понизив голос.
— Горькая у этой семьи доля. Снаружи болтают, будто это она навлекла беду на дом. Вот она-то ожила, а Вэй Фэн с женой взяли да и скончались. В этом мире разве бывают такие совпадения? Жуть какая-то, — вклинился ещё один зевака, понизив голос.
Зонтик из промасленной бумаги не мог защитить от косо летящего дождя: тонкие нити влаги коснулись рук Вэй Цзиньюнь, и она невольно вздрогнула. Это тело всё ещё было слишком слабым, впредь следовало заняться укреплением сил и восстановлением здоровья.
Зонтик из промасленной бумаги не мог защитить от косо летящего дождя: тонкие нити влаги коснулись рук Вэй Цзиньюнь, и она невольно вздрогнула. Это тело всё ещё было слишком слабым, впредь следовало заняться укреплением сил и восстановлением здоровья.
В этом мире Вэй Цзиньюнь оказалась уже больше месяца назад; имя у неё совпадало с именем прежней хозяйки тела. В прежней жизни, в современности, она была сиротой, взятой на воспитание дедушкой и бабушкой. Дед был старым врачом китайской медицины, бабушка держала лавку с традиционными сладостями. В узких переулках Гусу они обмахивали её пальмовыми веерами, отгоняя комаров, разжигали глиняную печурку, чтобы печь для неё таро, и так, покачиваясь в плетёных креслах, вырастили её.
В этом мире Вэй Цзиньюнь оказалась уже больше месяца назад; имя у неё совпадало с именем прежней хозяйки тела. В прежней жизни, в современности, она была сиротой, взятой на воспитание дедушкой и бабушкой. Дед был старым врачом китайской медицины, бабушка держала лавку с традиционными сладостями. В узких переулках Гусу они обмахивали её пальмовыми веерами, отгоняя комаров, разжигали глиняную печурку, чтобы печь для неё таро, и так, покачиваясь в плетёных креслах, вырастили её.
Супруги прожили в согласии и ушли из жизни почти один за другим, дожив до своего срока. Она устроила их похороны, а потом, в минуту тяжёлой скорби, у неё потемнело в глазах, и она потеряла сознание; когда же вновь открыла глаза, оказалась здесь.
Супруги прожили в согласии и ушли из жизни почти один за другим, дожив до своего срока. Она устроила их похороны, а потом, в минуту тяжёлой скорби, у неё потемнело в глазах, и она потеряла сознание; когда же вновь открыла глаза, оказалась здесь.
В начале лета один приступ простудной лихорадки унёс жизнь прежней Вэй Цзиньюнь, годами прикованной к постели болезнью, а обрывочные воспоминания с трудом сложились в смутный образ этой семьи.
В начале лета один приступ простудной лихорадки унёс жизнь прежней Вэй Цзиньюнь, годами прикованной к постели болезнью, а обрывочные воспоминания с трудом сложились в смутный образ этой семьи.
Дед прежней хозяйки тела умер рано, а родители два месяца назад, отправившись по делам торговли, потерпели кораблекрушение и сгинули без следа - ни тел, ни костей не нашли. Теперь от семьи Вэй остались лишь бабушка из рода Ван, ещё сравнительно крепкая телом, да пара семилетних сестёр-близняшек. Бабушка была человеком добрым, а младшие сестры - послушными и смышлёными. Раз уж она заняла это тело, то и заботу о семье следовало взять на себя, как и полагается.
Дед прежней хозяйки тела умер рано, а родители два месяца назад, отправившись по делам торговли, потерпели кораблекрушение и сгинули без следа - ни тел, ни костей не нашли. Теперь от семьи Вэй остались лишь бабушка из рода Ван, ещё сравнительно крепкая телом, да пара семилетних сестёр-близняшек. Бабушка была человеком добрым, а младшие сестры - послушными и смышлёными. Раз уж она заняла это тело, то и заботу о семье следовало взять на себя, как и полагается.
Ныне Вэй Цзиньюнь жила в уездном городке Гаочунь, что относился к владениям префектуры Цзяннин Великой Сун. Однако нынешняя Великая Сун заметно отличалась от той, что хранилась в её памяти: государство наконец выпрямило спину. Государь Жэньцзун одумался и, поощряя образование, больше не пренебрегал военным делом. Реформы господина Фань Вэньчжэна получили долговременное воплощение, а двор стал уделять внимание выучке войск, перестав безудержно раздувать набор новобранцев.
Ныне Вэй Цзиньюнь жила в уездном городке Гаочунь, что относился к владениям префектуры Цзяннин Великой Сун. Однако нынешняя Великая Сун заметно отличалась от той, что хранилась в её памяти: государство наконец выпрямило спину. Государь Жэньцзун одумался и, поощряя образование, больше не пренебрегал военным делом. Реформы господина Фань Вэньчжэна получили долговременное воплощение, а двор стал уделять внимание выучке войск, перестав безудержно раздувать набор новобранцев.
Даже из уличных детских песенок, что передавались из уст в уста, она уже слышала истории о нескольких грозных полководцах, вернувших под власть Сун шестнадцать округов Янь и Юнь. Среди них упоминались и род Чэнь из Ди, и род Лу из Фанъяна, и род Лу из У...
Даже из уличных детских песенок, что передавались из уст в уста, она уже слышала истории о нескольких грозных полководцах, вернувших под власть Сун шестнадцать округов Янь и Юнь. Среди них упоминались и род Чэнь из Ди, и род Лу из Фанъяна, и род Лу из У...
Впредь больше не будет бедствия Цзинькан.
Впредь больше не будет бедствия Цзинькан.
— Жасмин, чжулань... — из глубины переулка донёсся звонкий крик девчушки-торговки, добавляя гнетущему сезону дождей живую, яркую нотку.
— Жасмин, чжулань... — из глубины переулка донёсся звонкий крик девчушки-торговки, добавляя гнетущему сезону дождей живую, яркую нотку.
— Девочка Юнь, сходи-ка поскорее посмотри, твои родственники опять к вам заявились! — окликнул её у входа в переулок сосед-старик, который, пользуясь дождливой порой, вышел на рыбалку.
— Девочка Юнь, сходи-ка поскорее посмотри, твои родственники опять к вам заявились! — окликнул её у входа в переулок сосед-старик, который, пользуясь дождливой порой, вышел на рыбалку.
Услышав это, Вэй Цзиньюнь нахмурилась и прибавила шаг.
Услышав это, Вэй Цзиньюнь нахмурилась и прибавила шаг.
Дом семьи Вэй находился впереди, в узком переулке у самой реки. Она шла поспешно и издали увидела: ворота прикрыты, но не заперты, сбоку небрежно прислонены два зонтика из промасленной бумаги.
Дом семьи Вэй находился впереди, в узком переулке у самой реки. Она шла поспешно и издали увидела: ворота прикрыты, но не заперты, сбоку небрежно прислонены два зонтика из промасленной бумаги.
Ещё не успев толкнуть дверь, она отчётливо услышала доносящуюся изнутри перебранку.
Ещё не успев толкнуть дверь, она отчётливо услышала доносящуюся изнутри перебранку.
— Тётушка, да вы уж слишком бессердечны, — резкий голос, исполненный напора и агрессии, особенно выделялся в душном, глухом переулке. — Та лавка в Пинцзян-фу пустует, пылью зарастает, вы её ни внаём не сдаёте, ни в дело не пускаете, за целый год ни единой монетки аренды не приносит; стоит без толку, только плесневеет, какой от неё прок?
— Тётушка, да вы уж слишком бессердечны, — резкий голос, исполненный напора и агрессии, особенно выделялся в душном, глухом переулке. — Та лавка в Пинцзян-фу пустует, пылью зарастает, вы её ни внаём не сдаёте, ни в дело не пускаете, за целый год ни единой монетки аренды не приносит; стоит без толку, только плесневеет, какой от неё прок?
— Вот именно, тётушка, — следом раздался скользкий мужской голос, нарочито приправленный показной участливостью. — Старший брат рано ушёл, оставив вас вдовой с детьми, а теперь вот и Вэй Фэн с супругой внезапно скончались. Как же нам, братьям да невесткам, не тревожиться? В доме сейчас несколько мальчишек, самый решающий возраст: у старшего, Цзинь-эра, свадьба на носу, моему пора учиться, да и Вэй Фэн оставил после себя трёх сирот - на каждом шагу деньги нужны! Как говорится, одной чертой двух иероглифов «Вэй» не напишешь: та лавка, в конце концов, тоже имущество семьи Вэй, и в такое время вынести её на подмогу - дело вполне справедливое.
— Вот именно, тётушка, — следом раздался скользкий мужской голос, нарочито приправленный показной участливостью. — Старший брат рано ушёл, оставив вас вдовой с детьми, а теперь вот и Вэй Фэн с супругой внезапно скончались. Как же нам, братьям да невесткам, не тревожиться? В доме сейчас несколько мальчишек, самый решающий возраст: у старшего, Цзинь-эра, свадьба на носу, моему пора учиться, да и Вэй Фэн оставил после себя трёх сирот - на каждом шагу деньги нужны! Как говорится, одной чертой двух иероглифов «Вэй» не напишешь: та лавка, в конце концов, тоже имущество семьи Вэй, и в такое время вынести её на подмогу - дело вполне справедливое.
Говоря это, он раз за разом принимался выть, изображая рыдания, сетуя на несправедливость небес и раннюю смерть братьев.
Говоря это, он раз за разом принимался выть, изображая рыдания, сетуя на несправедливость небес и раннюю смерть братьев.
Этот голос Вэй Цзиньюнь знала слишком хорошо: это были боковые ветви семьи её деда - одна из них, двоюродная тётка по старшей линии, из рода Цинь, и ещё один, вечно корчащий важность, третий двоюродный дядя Вэй. В тот самый день, когда она только пришла в себя в этом теле и была ещё слаба, они уже однажды устроили подобный скандал, и лишь после того, как сбежалась толпа соседей, любящих посудачить, всё наконец стихло.
Этот голос Вэй Цзиньюнь знала слишком хорошо: это были боковые ветви семьи её деда - одна из них, двоюродная тётка по старшей линии, из рода Цинь, и ещё один, вечно корчащий важность, третий двоюродный дядя Вэй. В тот самый день, когда она только пришла в себя в этом теле и была ещё слаба, они уже однажды устроили подобный скандал, и лишь после того, как сбежалась толпа соседей, любящих посудачить, всё наконец стихло.
Прошло всего каких-то двадцать с лишним дней, а они уже снова, не зная стыда, пришли покушаться на приданое её бабушки.
Прошло всего каких-то двадцать с лишним дней, а они уже снова, не зная стыда, пришли покушаться на приданое её бабушки.
В полутёмной главной комнате бабушка Ван Цюлань стояла спиной к двери. На ней было длинное платье с запахом из бурой ткани; простой узел причёски был аккуратно собран и безупречно скрывал наполовину поседевшие волосы.
В полутёмной главной комнате бабушка Ван Цюлань стояла спиной к двери. На ней было длинное платье с запахом из бурой ткани; простой узел причёски был аккуратно собран и безупречно скрывал наполовину поседевшие волосы.
Цинь-ши, уперев руки в бока, стояла напротив Ван Цюлань, а Вэй-лаосань тёр ладони и поддакивал сбоку, при этом его глаза бегали из стороны в сторону, выдавая расчётливость.
Цинь-ши, уперев руки в бока, стояла напротив Ван Цюлань, а Вэй-лаосань тёр ладони и поддакивал сбоку, при этом его глаза бегали из стороны в сторону, выдавая расчётливость.
Вэй-лаосань своими притворными рыданиями уже изрядно докучал Ван Цюлань, и она с досадой сказала:
Вэй-лаосань своими притворными рыданиями уже изрядно докучал Ван Цюлань, и она с досадой сказала:
— Та лавка - моё приданое, привезённое из родительского дома, и к семье Вэй она не имеет ни малейшего отношения, ни на один вэнь.
— Та лавка - моё приданое, привезённое из родительского дома, и к семье Вэй она не имеет ни малейшего отношения, ни на один вэнь.
— Ай-ай-ай, так говорить нельзя, — голос Цинь-ши взвился ещё выше, словно она во что бы то ни стало желала переспорить. — Приданое-не приданое, а как только женщина входит в дом мужа, всё это становится собственностью семьи мужа! К тому же девчонка Юнь - болезненная, то и дело врача зовёт да лекарства пьёт, а Цюй-эр и Лин-эр ещё совсем малы... В будущем это всё равно «вода, выплеснутая за порог», чужая семья. Оставлять им такую хорошую лавку - значит задаром отдать её посторонним. Тётушка, вы ослепли! Сейчас бы продать её, обменять на живые деньги, мы бы между собой разделили - всем легче жилось бы, да и мы смогли бы получше приглядывать за вами, бабушкой с внучками, разве не так?
— Ай-ай-ай, так говорить нельзя, — голос Цинь-ши взвился ещё выше, словно она во что бы то ни стало желала переспорить. — Приданое-не приданое, а как только женщина входит в дом мужа, всё это становится собственностью семьи мужа! К тому же девчонка Юнь - болезненная, то и дело врача зовёт да лекарства пьёт, а Цюй-эр и Лин-эр ещё совсем малы... В будущем это всё равно «вода, выплеснутая за порог», чужая семья. Оставлять им такую хорошую лавку - значит задаром отдать её посторонним. Тётушка, вы ослепли! Сейчас бы продать её, обменять на живые деньги, мы бы между собой разделили - всем легче жилось бы, да и мы смогли бы получше приглядывать за вами, бабушкой с внучками, разве не так?
В её тоне сквозила такая самоуверенная наглость, словно она оказывала семье Вэй небывалую милость.
В её тоне сквозила такая самоуверенная наглость, словно она оказывала семье Вэй небывалую милость.
Ван Цюлань обернулась. В полумраке зала невозможно было разглядеть выражение её лица, но холодный смешок прозвучал отчётливо:
Ван Цюлань обернулась. В полумраке зала невозможно было разглядеть выражение её лица, но холодный смешок прозвучал отчётливо:
— По-вашему, это и есть «забота» - раз за разом приходить и высчитывать мой последний оплот на старость?
— По-вашему, это и есть «забота» - раз за разом приходить и высчитывать мой последний оплот на старость?
Цинь-ши от такого напора на миг лишилась дара речи, но тут же, уязвлённая и рассерженная, побагровела, словно свиная печень.
Цинь-ши от такого напора на миг лишилась дара речи, но тут же, уязвлённая и рассерженная, побагровела, словно свиная печень.
Вэй-лаосань тоже нахмурился и забубнил с недовольством:
Вэй-лаосань тоже нахмурился и забубнил с недовольством:
— Тётушка, так вы совсем уж не по справедливости рассуждаете. Мы ведь из добрых побуждений...
— Тётушка, так вы совсем уж не по справедливости рассуждаете. Мы ведь из добрых побуждений...
С резким скрипом дверь распахнулась - её толкнула Вэй Цзиньюнь. Яростная перебранка в зале оборвалась на полуслове, несколько взглядов одновременно устремились к дверному проёму. Дождевая вода стекала по вискам Вэй Цзиньюнь. От спешки её губы побледнели, тело в сыром холоде едва заметно дрожало, и вся она выглядела хрупкой и истончённой.
С резким скрипом дверь распахнулась - её толкнула Вэй Цзиньюнь. Яростная перебранка в зале оборвалась на полуслове, несколько взглядов одновременно устремились к дверному проёму. Дождевая вода стекала по вискам Вэй Цзиньюнь. От спешки её губы побледнели, тело в сыром холоде едва заметно дрожало, и вся она выглядела хрупкой и истончённой.
Она спокойно поставила бамбуковую корзину на старый столик у двери, движения её были неторопливы и размеренны.
Она спокойно поставила бамбуковую корзину на старый столик у двери, движения её были неторопливы и размеренны.
— Бабушка, я вернулась, — Вэй Цзиньюнь повернулась к ней, затем перевела взгляд на две знакомые фигуры, слегка кивнула и чуть осипшим голосом произнесла: — Старшая двоюродная тётя, третий двоюродный дядя, здравствуйте.
— Бабушка, я вернулась, — Вэй Цзиньюнь повернулась к ней, затем перевела взгляд на две знакомые фигуры, слегка кивнула и чуть осипшим голосом произнесла: — Старшая двоюродная тётя, третий двоюродный дядя, здравствуйте.
Все на мгновение замерли.
Все на мгновение замерли.
Цинь-ши пришла в себя первой: бросив взгляд на несколько стеблей летнего цзяобая на столе, она насмешливо фыркнула:
Цинь-ши пришла в себя первой: бросив взгляд на несколько стеблей летнего цзяобая на столе, она насмешливо фыркнула:
— Ой, как кстати вернулась. И это всё, что купила – на один зуб? Тьфу, видно, совсем уж семья обнищала: ни кусочка мяса, ни капли жира.
— Ой, как кстати вернулась. И это всё, что купила – на один зуб? Тьфу, видно, совсем уж семья обнищала: ни кусочка мяса, ни капли жира.
Слюна брызнула вместе со словами, едва не долетев до лица Вэй Цзиньюнь.
Слюна брызнула вместе со словами, едва не долетев до лица Вэй Цзиньюнь.
Вэй-лаосань притворно кашлянул, прищуренные треугольные глаза расплылись в нарочито широкой улыбке:
Вэй-лаосань притворно кашлянул, прищуренные треугольные глаза расплылись в нарочито широкой улыбке:
— Девочка Юнь вернулась, как самочувствие? Полегчало ли? Сама видишь, в доме сейчас нелегко. Эх, мы ведь и правда переживаем за твою бабушку и младших сестёр...
— Девочка Юнь вернулась, как самочувствие? Полегчало ли? Сама видишь, в доме сейчас нелегко. Эх, мы ведь и правда переживаем за твою бабушку и младших сестёр...
Вэй Цзиньюнь не обратила внимания на притворную участливость Вэй-лаосаня, встала перед бабушкой, заслоняя её собой, и прямо посмотрела на Цинь-ши.
Вэй Цзиньюнь не обратила внимания на притворную участливость Вэй-лаосаня, встала перед бабушкой, заслоняя её собой, и прямо посмотрела на Цинь-ши.
— Старшая двоюродная тётушка ошибается, — её голос был ровным, но каждое слово звучало отчётливо. — В законах Сун чёрным по белому сказано: «Все поля и дома, подлежащие разделу, равно как и движимое имущество, делятся между братьями поровну. Имущество, полученное со стороны семьи жены, в раздел не входит». У бабушки имеются и домовая грамота, и земельный акт на лавку - это приданое, выданное родом Ван, и к родовому имуществу семьи Вэй оно не имеет ни малейшего отношения. Всё это зарегистрировано в официальных реестрах, при желании можно проверить.
— Старшая двоюродная тётушка ошибается, — её голос был ровным, но каждое слово звучало отчётливо. — В законах Сун чёрным по белому сказано: «Все поля и дома, подлежащие разделу, равно как и движимое имущество, делятся между братьями поровну. Имущество, полученное со стороны семьи жены, в раздел не входит». У бабушки имеются и домовая грамота, и земельный акт на лавку - это приданое, выданное родом Ван, и к родовому имуществу семьи Вэй оно не имеет ни малейшего отношения. Всё это зарегистрировано в официальных реестрах, при желании можно проверить.
Она на миг умолкла и продолжила:
Она на миг умолкла и продолжила:
— Что же до нашего нынешнего положения, старшей двоюродной тётушке не стоит о нём тревожиться. Бабушка умеет вести хозяйство и сама решает, как поступать... А если кто-то силой зарится на частное имущество, то вид у него выходит уж слишком неприличный.
— Что же до нашего нынешнего положения, старшей двоюродной тётушке не стоит о нём тревожиться. Бабушка умеет вести хозяйство и сама решает, как поступать... А если кто-то силой зарится на частное имущество, то вид у него выходит уж слишком неприличный.
— Ты! — слова «слишком неприличный» словно вонзились в Цинь-ши шипами; она вся задрожала от злости, трясущимся пальцем указала на Вэй Цзиньюнь и истерично завизжала: — Совсем распоясалась! Одна болезнь - и уже научилась дерзить старшим?!
— Ты! — слова «слишком неприличный» словно вонзились в Цинь-ши шипами; она вся задрожала от злости, трясущимся пальцем указала на Вэй Цзиньюнь и истерично завизжала: — Совсем распоясалась! Одна болезнь - и уже научилась дерзить старшим?!
— Замолчи! — Вэй-лаосань тоже окончательно сорвал маску, — Девчонка Юнь, кто тебя таким порядкам научил? Как ты смеешь так распускаться, после всей нашей с твоей двоюродной тётушкой доброй воли...
— Замолчи! — Вэй-лаосань тоже окончательно сорвал маску, — Девчонка Юнь, кто тебя таким порядкам научил? Как ты смеешь так распускаться, после всей нашей с твоей двоюродной тётушкой доброй воли...
Они и представить не могли, что Вэй Цзиньюнь, которая прежде целыми днями год за годом лежала в постели, осмелится говорить с ними в таком тоне. А теперь всего лишь после одной тяжёлой болезни вдруг словно поумнела и уже смеет огрызаться.
Они и представить не могли, что Вэй Цзиньюнь, которая прежде целыми днями год за годом лежала в постели, осмелится говорить с ними в таком тоне. А теперь всего лишь после одной тяжёлой болезни вдруг словно поумнела и уже смеет огрызаться.
Хотят прижать её старшинством? Вэй Цзиньюнь лишь чувствовала, как эти двое шумят и действуют на нервы. Спорить с ней - дело неблагодарное: её юридическое образование было вовсе не для вида. В тот день она была слишком слаба, сейчас же окрепла достаточно и сил на перепалку у неё хватало.
Хотят прижать её старшинством? Вэй Цзиньюнь лишь чувствовала, как эти двое шумят и действуют на нервы. Спорить с ней - дело неблагодарное: её юридическое образование было вовсе не для вида. В тот день она была слишком слаба, сейчас же окрепла достаточно и сил на перепалку у неё хватало.
Она прочистила горло и, не скрывая насмешки, продолжила:
Она прочистила горло и, не скрывая насмешки, продолжила:
— Та самая «добрая воля», о которой говорит третий двоюродный дядя, - это, значит, воспользоваться тем, что бабушка одна тянет дом, а сёстры ещё малы, и явиться сюда, силой вымогая приданое, чтобы поделить его между собой? Бабушка жива, мы, сёстры, тоже ещё не перемёрли. Как поступать с имуществом, решает она сама, и уж точно не посторонним изображать из себя благодетелей.
— Та самая «добрая воля», о которой говорит третий двоюродный дядя, - это, значит, воспользоваться тем, что бабушка одна тянет дом, а сёстры ещё малы, и явиться сюда, силой вымогая приданое, чтобы поделить его между собой? Бабушка жива, мы, сёстры, тоже ещё не перемёрли. Как поступать с имуществом, решает она сама, и уж точно не посторонним изображать из себя благодетелей.
Слово «посторонние» Вэй Цзиньюнь выговорила с особой отчётливостью, окончательно проведя между ними черту.
Слово «посторонние» Вэй Цзиньюнь выговорила с особой отчётливостью, окончательно проведя между ними черту.
— Ты... ты осмелилась назвать нас посторонними?! — Цинь-ши окончательно лишилась рассудка от ярости, замахала руками и ринулась вперёд; Вэй-лаосань тоже начал толкаться, поднимая руку.
— Ты... ты осмелилась назвать нас посторонними?! — Цинь-ши окончательно лишилась рассудка от ярости, замахала руками и ринулась вперёд; Вэй-лаосань тоже начал толкаться, поднимая руку.
Их истинные помыслы были безжалостно обнажены словами Вэй Цзиньюнь, и теперь они уже не желали тратить силы на пустые приличия - дело дошло до попытки рукоприкладства.
Их истинные помыслы были безжалостно обнажены словами Вэй Цзиньюнь, и теперь они уже не желали тратить силы на пустые приличия - дело дошло до попытки рукоприкладства.
Вэй Цзиньюнь резко перехватила запястье Цинь-ши. Взгляд её был холоден и остёр, между их лицами оставалось всего несколько цуней, и она не дала им возможности продолжать:
Вэй Цзиньюнь резко перехватила запястье Цинь-ши. Взгляд её был холоден и остёр, между их лицами оставалось всего несколько цуней, и она не дала им возможности продолжать:
— Сейчас я ещё могу назвать вас старшей двоюродной тётей, но если вы продолжите шуметь и посягать на имущество нашей семьи, то лучше нам всем вместе отправиться в управу и попросить чиновника рассудить по закону. Пусть соседи соберутся у ворот управы и послушают разбирательство, посмотрят, как семья Вэй обходится с родственниками по браку и родными племянницами, насильно захватывает частную собственность, притесняет сирот и вдов... Хм, ведь двоюродный брат, кажется, собирается жениться?
— Сейчас я ещё могу назвать вас старшей двоюродной тётей, но если вы продолжите шуметь и посягать на имущество нашей семьи, то лучше нам всем вместе отправиться в управу и попросить чиновника рассудить по закону. Пусть соседи соберутся у ворот управы и послушают разбирательство, посмотрят, как семья Вэй обходится с родственниками по браку и родными племянницами, насильно захватывает частную собственность, притесняет сирот и вдов... Хм, ведь двоюродный брат, кажется, собирается жениться?
Она скользнула взглядом по Вэй-лаосаню, и на её лице появилась лишь лёгкая улыбка:
Она скользнула взглядом по Вэй-лаосаню, и на её лице появилась лишь лёгкая улыбка:
— Или же, по-вашему, в учёбе в академии вовсе не требуется ни нравственное воспитание, ни умение управлять домом, ни забота о семейной репутации? Как считаете, третий двоюродный дядя?
— Или же, по-вашему, в учёбе в академии вовсе не требуется ни нравственное воспитание, ни умение управлять домом, ни забота о семейной репутации? Как считаете, третий двоюродный дядя?
В ссоре главное - бить по самому больному, выбирать то, что люди ценят больше всего. Выслушав слова Вэй Цзиньюнь, оба побледнели, затем позеленели, краска на их лицах менялась одна за другой. Гаочунь хоть и не крошечный городок, но и не велик; стоит делу дойти до управы и обзавестись дурной славой - кто захочет выдавать сюда дочь замуж, а уж о поступлении в хорошую академию и вовсе можно забыть.
В ссоре главное - бить по самому больному, выбирать то, что люди ценят больше всего. Выслушав слова Вэй Цзиньюнь, оба побледнели, затем позеленели, краска на их лицах менялась одна за другой. Гаочунь хоть и не крошечный городок, но и не велик; стоит делу дойти до управы и обзавестись дурной славой - кто захочет выдавать сюда дочь замуж, а уж о поступлении в хорошую академию и вовсе можно забыть.
— Ладно, ладно! Значит, вы, бабка с внучкой, сговорились и вместе издеваетесь над людьми. А у девчонки Юнь язык больно уж острый, пора бы ей найти муженька, чтоб научил порядку, — лишившаяся возможности взять верх, Цинь-ши яростно топнула ногой, грубо оттолкнула стоявшего сбоку Вэй-лаосаня и вышла из зала.
— Ладно, ладно! Значит, вы, бабка с внучкой, сговорились и вместе издеваетесь над людьми. А у девчонки Юнь язык больно уж острый, пора бы ей найти муженька, чтоб научил порядку, — лишившаяся возможности взять верх, Цинь-ши яростно топнула ногой, грубо оттолкнула стоявшего сбоку Вэй-лаосаня и вышла из зала.
Вэй-лаосань зло полоснул их обеих взглядом и выдавил сквозь стиснутые зубы:
Вэй-лаосань зло полоснул их обеих взглядом и выдавил сквозь стиснутые зубы:
— Вы ещё пожалеете, вот увидите, настанет день и из этого дома вас выгонят, — после чего, поджав хвост, тоже поспешно убрался следом.
— Вы ещё пожалеете, вот увидите, настанет день и из этого дома вас выгонят, — после чего, поджав хвост, тоже поспешно убрался следом.
Когда оба вышли за дверь, занавес во внутренней комнате с шумом отдёрнулся. Изнутри выбежали две маленькие девочки с одинаковыми причёсками из двойных хвостиков и в одинаковых зелёных платьицах. Личики у них побелели от страха; одна из них, с глазами, полными слёз, бросилась вперёд и крепко обхватила ногу Вэй Цзиньюнь, её маленькое тельце всё ещё слегка дрожало.
Когда оба вышли за дверь, занавес во внутренней комнате с шумом отдёрнулся. Изнутри выбежали две маленькие девочки с одинаковыми причёсками из двойных хвостиков и в одинаковых зелёных платьицах. Личики у них побелели от страха; одна из них, с глазами, полными слёз, бросилась вперёд и крепко обхватила ногу Вэй Цзиньюнь, её маленькое тельце всё ещё слегка дрожало.
— Бабушка, сестра... они такие страшные, — всхлипывая, тихо позвала Вэй Фулин.
— Бабушка, сестра... они такие страшные, — всхлипывая, тихо позвала Вэй Фулин.
— Не смей плакать, — холодно одёрнула её Вэй Фуцюй, стоявшая рядом.
— Не смей плакать, — холодно одёрнула её Вэй Фуцюй, стоявшая рядом.
Вэй Цзиньюнь присела на корточки, мгновенно сбросив прежнюю холодность, притянула Вэй Фулин к себе и мягко похлопала по спине:
Вэй Цзиньюнь присела на корточки, мгновенно сбросив прежнюю холодность, притянула Вэй Фулин к себе и мягко похлопала по спине:
— Лин-эр, не бойся, сестра с тобой.
— Лин-эр, не бойся, сестра с тобой.
Тихо утешая её, она достала из бамбуковой корзинки два кусочка фулингао:
Тихо утешая её, она достала из бамбуковой корзинки два кусочка фулингао:
— Сестра купила фулингао, Фуцюй-эр тоже поешь.
— Сестра купила фулингао, Фуцюй-эр тоже поешь.
Вэй Фуцюй взяла пирожное, ничего не ответив, лишь взгляд её, устремлённый на Вэй Цзиньюнь, стал более внимательным и задумчивым.
Вэй Фуцюй взяла пирожное, ничего не ответив, лишь взгляд её, устремлённый на Вэй Цзиньюнь, стал более внимательным и задумчивым.
Фулингао был мягким, словно облачко, сладкий аромат растекался, едва коснувшись языка Вэй Фулин, но аппетит к ней так и не вернулся - она по-прежнему прятала лицо на груди у старшей сестры.
Фулингао был мягким, словно облачко, сладкий аромат растекался, едва коснувшись языка Вэй Фулин, но аппетит к ней так и не вернулся - она по-прежнему прятала лицо на груди у старшей сестры.
Ван Цюлань стояла на месте, не произнося ни слова. Лишь спустя долгое время она молча подошла к неприметному старому деревянному шкафчику в зале. Шкафчик был заперт, замок на нём давно покрылся ржавчиной. Она достала ключ из потайного кармашка на внутренней стороне стёганной куртки; раздался тихий щелчок, и замок открылся. Внутри не оказалось ничего ценного: всего лишь несколько поношенных одежд. Ван Цюлань отодвинула их и с самого дна нащупала аккуратно завернутый в грубую ткань небольшой свёрток. Она слой за слоем развязывала ткань, движения её были медленными и осторожными. Спустя долгое мгновение, погладив пальцами лежащие в руках бумаги, она обернулась.
Ван Цюлань стояла на месте, не произнося ни слова. Лишь спустя долгое время она молча подошла к неприметному старому деревянному шкафчику в зале. Шкафчик был заперт, замок на нём давно покрылся ржавчиной. Она достала ключ из потайного кармашка на внутренней стороне стёганной куртки; раздался тихий щелчок, и замок открылся. Внутри не оказалось ничего ценного: всего лишь несколько поношенных одежд. Ван Цюлань отодвинула их и с самого дна нащупала аккуратно завернутый в грубую ткань небольшой свёрток. Она слой за слоем развязывала ткань, движения её были медленными и осторожными. Спустя долгое мгновение, погладив пальцами лежащие в руках бумаги, она обернулась.
Муж у неё умер рано, теперь и сын с невесткой сгинули без следа, ни костей ни праха. В семье Вэй столько родственников - сколько глаз сейчас следят за ними, за бабушкой с внучками. Даже если сегодня удастся их прогнать, пройдёт день-другой, злость не уляжется, и они непременно найдут способ снова заявиться и устроить скандал.
Муж у неё умер рано, теперь и сын с невесткой сгинули без следа, ни костей ни праха. В семье Вэй столько родственников - сколько глаз сейчас следят за ними, за бабушкой с внучками. Даже если сегодня удастся их прогнать, пройдёт день-другой, злость не уляжется, и они непременно найдут способ снова заявиться и устроить скандал.
Старый дом у реки они, может, и не сумеют отнять силой, но что будет потом? Стоит ей самой однажды уйти вслед за сыном, что станет с тремя внучками? Сын только недавно погиб, регистрация его домохозяйства рано или поздно перейдёт к той ветви семьи Вэй. Болезнь Цзиньюнь лишь только отступила, она не выдержит их натиска, а двое малышек и вовсе ещё слишком малы...
Старый дом у реки они, может, и не сумеют отнять силой, но что будет потом? Стоит ей самой однажды уйти вслед за сыном, что станет с тремя внучками? Сын только недавно погиб, регистрация его домохозяйства рано или поздно перейдёт к той ветви семьи Вэй. Болезнь Цзиньюнь лишь только отступила, она не выдержит их натиска, а двое малышек и вовсе ещё слишком малы...
Она долго смотрела на трёх сестёр, прижавшихся друг к другу, и взгляд её задержался на них.
Она долго смотрела на трёх сестёр, прижавшихся друг к другу, и взгляд её задержался на них.
Та лавка изначально принадлежала роду Ван.
Та лавка изначально принадлежала роду Ван.
— Цзиньюнь, — голос Ван Цюлань прозвучал хрипло. — В Гаочуне нам больше нельзя оставаться. Собирайся. Бабушка увезёт вас в Пинцзян-фу, вернёмся к истокам, признаем род.
— Цзиньюнь, — голос Ван Цюлань прозвучал хрипло. — В Гаочуне нам больше нельзя оставаться. Собирайся. Бабушка увезёт вас в Пинцзян-фу, вернёмся к истокам, признаем род.

Комментарии

Загрузка...