Мэн Ци охватили испуг и ярость. Он рванулся изо всех сил, но Чжэньгуань оказался не из слабых: хотя от толчка его и качнуло, он удержал равновесие и продолжил мертвой хваткой душить Мэн Ци, ничуть не ослабляя натиска.
Мэн Ци охватили испуг и ярость. Он рванулся изо всех сил, но Чжэньгуань оказался не из слабых: хотя от толчка его и качнуло, он удержал равновесие и продолжил мертвой хваткой душить Мэн Ци, ничуть не ослабляя натиска.
Когда первая паника утихла, Мэн Ци вдруг осознал: дышать тяжело, но до удушья еще далеко. Пальцы Чжэньгуаня словно увязли в его собственной коже и мышцах, не в силах пережать горло.
Когда первая паника утихла, Мэн Ци вдруг осознал: дышать тяжело, но до удушья еще далеко. Пальцы Чжэньгуаня словно увязли в его собственной коже и мышцах, не в силах пережать горло.
«Точно! Я же владею „Железной рубашкой“!»
«Точно! Я же владею „Железной рубашкой“!»
Эта спасительная мысль внезапно пронеслась в его слегка затуманенной голове.
Эта спасительная мысль внезапно пронеслась в его слегка затуманенной голове.
Поскольку эту технику он не нарабатывал годами упорных тренировок, а получил мгновенно, в момент смертельной опасности он попросту о ней позабыл.
Поскольку эту технику он не нарабатывал годами упорных тренировок, а получил мгновенно, в момент смертельной опасности он попросту о ней позабыл.
Сама по себе «Железная рубашка» почти не увеличивала физическую силу, но давала невероятную прочность.
Сама по себе «Железная рубашка» почти не увеличивала физическую силу, но давала невероятную прочность.
Поняв, что его жизни ничего не угрожает, Мэн Ци окончательно успокоился. Сконцентрировавшись, он направил волю в даньтянь, и оттуда медленно поднялась волна приятного тепла.
Поняв, что его жизни ничего не угрожает, Мэн Ци окончательно успокоился. Сконцентрировавшись, он направил волю в даньтянь, и оттуда медленно поднялась волна приятного тепла.
Как только внутренняя энергия пришла в движение, Мэн Ци резко напряг поясницу и навалился руками. Он буквально сбросил с себя Чжэньгуаня — тот отлетел в сторону и с глухим стуком врезался в стену.
Как только внутренняя энергия пришла в движение, Мэн Ци резко напряг поясницу и навалился руками. Он буквально сбросил с себя Чжэньгуаня — тот отлетел в сторону и с глухим стуком врезался в стену.
Сильно ударившись, Чжэньгуань пошатнулся, но всё же сумел подняться. Его глаза налились кровью. Безумно рыча: «Убью!.. Ты украл мой шанс попасть во Двор монахов-воинов!.. Убью!», — он снова бросился на Мэн Ци.
Сильно ударившись, Чжэньгуань пошатнулся, но всё же сумел подняться. Его глаза налились кровью. Безумно рыча: «Убью!.. Ты украл мой шанс попасть во Двор монахов-воинов!.. Убью!», — он снова бросился на Мэн Ци.
«Совсем свихнулся!»
«Совсем свихнулся!»
Мэн Ци, пылая от гнева, мгновенно вскочил на дощатый настил. Он не стал уклоняться: сделав шаг вперед, он нанес мощный прямой удар — привычный выпад «Черный тигр вырывает сердце» пришелся точно в грудь безумцу.
Мэн Ци, пылая от гнева, мгновенно вскочил на дощатый настил. Он не стал уклоняться: сделав шаг вперед, он нанес мощный прямой удар — привычный выпад «Черный тигр вырывает сердце» пришелся точно в грудь безумцу.
Беспорядочные удары, которые Чжэньгуань успел нанести в ответ, отскочили от тела Мэн Ци, словно тот пытался его пощекотать.
Беспорядочные удары, которые Чжэньгуань успел нанести в ответ, отскочили от тела Мэн Ци, словно тот пытался его пощекотать.
Очередной глухой удар — и Чжэньгуань снова отлетел к стене.
Очередной глухой удар — и Чжэньгуань снова отлетел к стене.
Схватившись рукой за грудь, он отчаянно пытался подняться, но Мэн Ци вложил в удар почти всю свою силу. Как бы безумец ни тужился, невыносимая боль сковала тело, лишая его последних сил. Встать на ноги он уже не мог.
Схватившись рукой за грудь, он отчаянно пытался подняться, но Мэн Ци вложил в удар почти всю свою силу. Как бы безумец ни тужился, невыносимая боль сковала тело, лишая его последних сил. Встать на ноги он уже не мог.
— Убью... убью тебя... — сквозь слезы и сопли бормотал он, окончательно лишившись рассудка. — Твари... лживые лысые псы! Я отомщу... Отомщу!
— Убью... убью тебя... — сквозь слезы и сопли бормотал он, окончательно лишившись рассудка. — Твари... лживые лысые псы! Я отомщу... Отомщу!
В этот момент проснулись остальные — Чжэньин и Чжэньхуэй. Один смотрел на происходящее с полным недоумением, другой — с привычной глуповатой растерянностью.
В этот момент проснулись остальные — Чжэньин и Чжэньхуэй. Один смотрел на происходящее с полным недоумением, другой — с привычной глуповатой растерянностью.
Глядя на то, с какой дикой злобой Чжэньгуань смотрит на него, словно готовый заживо сожрать его плоть, Мэн Ци осознал: не обменяй он в мире реинкарнации очки на «Железную рубашку», сейчас его бездыханное тело уже остывало бы на постели. Волна ярости захлестнула его. Соскочив с настила, Мэн Ци замахнулся, собираясь проучить безумца кулаками.
Глядя на то, с какой дикой злобой Чжэньгуань смотрит на него, словно готовый заживо сожрать его плоть, Мэн Ци осознал: не обменяй он в мире реинкарнации очки на «Железную рубашку», сейчас его бездыханное тело уже остывало бы на постели. Волна ярости захлестнула его. Соскочив с настила, Мэн Ци замахнулся, собираясь проучить безумца кулаками.
Но удар не достиг цели. Перед самым лицом Чжэньгуаня возник кусок желтой ткани. Кулак Мэн Ци врезался в него, словно в пустоту, издав лишь негромкий хлопок.
Но удар не достиг цели. Перед самым лицом Чжэньгуаня возник кусок желтой ткани. Кулак Мэн Ци врезался в него, словно в пустоту, издав лишь негромкий хлопок.
— А ну стоять! — Сюаньсинь опустил широкий рукав и негромко, но властно приказал.
— А ну стоять! — Сюаньсинь опустил широкий рукав и негромко, но властно приказал.
Мэн Ци еще не окончательно потерял голову. Завидев вошедшего, он тут же выпалил:
Мэн Ци еще не окончательно потерял голову. Завидев вошедшего, он тут же выпалил:
— Дядя Сюаньсинь! Чжэньгуань сбрендил! Он пытался меня задушить!
— Дядя Сюаньсинь! Чжэньгуань сбрендил! Он пытался меня задушить!
Чжэньгуань словно нарочно подтверждал его слова: он свирепо скалился, переводя налитой кровью взор с Мэн Ци на Сюаньсиня, и без конца хрипел:
Чжэньгуань словно нарочно подтверждал его слова: он свирепо скалился, переводя налитой кровью взор с Мэн Ци на Сюаньсиня, и без конца хрипел:
— Убью...
— Убью...
Сюаньсинь брезгливо поморщился, глядя на буйного монаха:
Сюаньсинь брезгливо поморщился, глядя на буйного монаха:
— Да кого ты в таком состоянии убить можешь?
— Да кого ты в таком состоянии убить можешь?
Сделав пару быстрых шагов, он с размаху пнул Чжэньгуаня под дых. Тот согнулся пополам, ловя ртом воздух, и затих.
Сделав пару быстрых шагов, он с размаху пнул Чжэньгуаня под дых. Тот согнулся пополам, ловя ртом воздух, и затих.
— Чего уставились?! Быстро по нарам! Или завтра хотите таскать воду в железных бадьях вместо деревянных ведер?! — взревел Сюаньсинь на столпившихся в дверях любопытных послушников, мигом разогнав зевак.
— Чего уставились?! Быстро по нарам! Или завтра хотите таскать воду в железных бадьях вместо деревянных ведер?! — взревел Сюаньсинь на столпившихся в дверях любопытных послушников, мигом разогнав зевак.
— Сброд никчемный... — проворчал Сюаньсинь себе под нос.
— Сброд никчемный... — проворчал Сюаньсинь себе под нос.
Сидящий на нарах Чжэньин помрачнел еще сильнее.
Сидящий на нарах Чжэньин помрачнел еще сильнее.
Обернувшись к Мэн Ци, Сюаньсинь явил настоящее чудо перевоплощения: всего за мгновение его свирепая гримаса сменилась широчайшей, радушной улыбкой.
Обернувшись к Мэн Ци, Сюаньсинь явил настоящее чудо перевоплощения: всего за мгновение его свирепая гримаса сменилась широчайшей, радушной улыбкой.
— Ну что, племянник Чжэньдин... Как думаешь, что нам со всем этим делать?
— Ну что, племянник Чжэньдин... Как думаешь, что нам со всем этим делать?
Мэн Ци, парень с немалым жизненным опытом, к этому моменту уже успел остыть. Серьезных травм он не получил, а потому, бросив короткий взгляд на поверженного Чжэньгуаня, ответил:
Мэн Ци, парень с немалым жизненным опытом, к этому моменту уже успел остыть. Серьезных травм он не получил, а потому, бросив короткий взгляд на поверженного Чжэньгуаня, ответил:
— Пусть дядя решает, как поступить. Однако этот безумец опасен. Окажись на моем месте кто послабее — была бы беда.
— Пусть дядя решает, как поступить. Однако этот безумец опасен. Окажись на моем месте кто послабее — была бы беда.
Сюаньсинь кашлянул и кивнул Чжэньхуэю, безмолвно приказывая закрыть дверь.
Сюаньсинь кашлянул и кивнул Чжэньхуэю, безмолвно приказывая закрыть дверь.
Тот до этого завороженно наблюдал за тем, как Сюаньсинь пинает Чжэньгуаня. Для мальчика это было ожившей главой из приключенческих романов, поэтому он так и горел от восторга. Встрепенувшись, Чжэньхуэй спрыгнул на пол, шустро подбежал к дверям, запер их на засов и уставился на старших во все глаза, боясь упустить хоть слово.
Тот до этого завороженно наблюдал за тем, как Сюаньсинь пинает Чжэньгуаня. Для мальчика это было ожившей главой из приключенческих романов, поэтому он так и горел от восторга. Встрепенувшись, Чжэньхуэй спрыгнул на пол, шустро подбежал к дверям, запер их на засов и уставился на старших во все глаза, боясь упустить хоть слово.
— Дело это семейное, внутреннее, — с заговорщицким видом заговорил расплывшийся в улыбке Сюаньсинь. — Нам лишний шум в Хозяйственном дворе ни к чему. Сделаем так: завтра я под благовидным предлогом просто вышвырну Чжэньгуаня из Шаолиня.
— Дело это семейное, внутреннее, — с заговорщицким видом заговорил расплывшийся в улыбке Сюаньсинь. — Нам лишний шум в Хозяйственном дворе ни к чему. Сделаем так: завтра я под благовидным предлогом просто вышвырну Чжэньгуаня из Шаолиня.
Мэн Ци всё мгновенно понял. Разгорись скандал, вмешайся Палата Заповедей — и Сюаньсиню, как главному надсмотрщику Хозяйственного двора, не поздоровилось бы. По шее прилетело бы знатно.
Мэн Ци всё мгновенно понял. Разгорись скандал, вмешайся Палата Заповедей — и Сюаньсиню, как главному надсмотрщику Хозяйственного двора, не поздоровилось бы. По шее прилетело бы знатно.
Мэн Ци как раз раздумывал, не воспользоваться ли моментом, чтобы укрепить дружбу с надзирателем ради будущей выгоды, как вдруг дверь с треском распахнулась. На пороге возник монах в желтом одеянии. На его правом запястье поблескивали красновато-коричневые четки из плодов бодхи.
Мэн Ци как раз раздумывал, не воспользоваться ли моментом, чтобы укрепить дружбу с надзирателем ради будущей выгоды, как вдруг дверь с треском распахнулась. На пороге возник монах в желтом одеянии. На его правом запястье поблескивали красновато-коричневые четки из плодов бодхи.
— Ох, брат Сюаньсинь... — Вкрадчивый, ядовитый голосок принадлежал монаху из Палаты Заповедей. На вид ему было около тридцати, узкие глаза так и лучились злобным прищуром. — Не окажись я поблизости в дозоре, не услышь этот шум — ты бы наверняка замял дело, а?
— Ох, брат Сюаньсинь... — Вкрадчивый, ядовитый голосок принадлежал монаху из Палаты Заповедей. На вид ему было около тридцати, узкие глаза так и лучились злобным прищуром. — Не окажись я поблизости в дозоре, не услышь этот шум — ты бы наверняка замял дело, а?
Сюаньсинь на мгновение изменился в лице, но тут же подобострастно заулыбался и засеменил навстречу гостю.
Сюаньсинь на мгновение изменился в лице, но тут же подобострастно заулыбался и засеменил навстречу гостю.
— Ну что вы, старший брат Сюанькун! Зачем вас по пустякам тревожить? Я лишь хотел уберечь вас от лишней головной боли. Стоит ли такая мелочь вашего драгоценного времени?
— Ну что вы, старший брат Сюанькун! Зачем вас по пустякам тревожить? Я лишь хотел уберечь вас от лишней головной боли. Стоит ли такая мелочь вашего драгоценного времени?
С этими словами он незаметно выудил из-за пазухи какой-то предмет и ловким, отточенным движением вложил его в ладонь Сюанькуну.
С этими словами он незаметно выудил из-за пазухи какой-то предмет и ловким, отточенным движением вложил его в ладонь Сюанькуну.
Тот незаметно взвесил подношение на руке. В его холодном взгляде тут же проступили дружелюбные нотки.
Тот незаметно взвесил подношение на руке. В его холодном взгляде тут же проступили дружелюбные нотки.
— Хм. Ну, раз все целы и крови не пролилось, то и впрямь ничего страшного. Вот только безумцам в монастыре не место.
— Хм. Ну, раз все целы и крови не пролилось, то и впрямь ничего страшного. Вот только безумцам в монастыре не место.
— Обижаете, брат! Всё устрою в лучшем виде, комар носа не подточит! — Сюаньсинь с готовностью ударил себя в грудь.
— Обижаете, брат! Всё устрою в лучшем виде, комар носа не подточит! — Сюаньсинь с готовностью ударил себя в грудь.
Мэн Ци лишь безмолвно таращился на эту сцену. Надо же, а ведь уверяли, будто монастырь — тихая обитель. Оказалось, даже за этими священными стенами, особенно в низах Хозяйственного двора, вовсю процветают кумовство, взятки и обычная мирская фальшь.
Мэн Ци лишь безмолвно таращился на эту сцену. Надо же, а ведь уверяли, будто монастырь — тихая обитель. Оказалось, даже за этими священными стенами, особенно в низах Хозяйственного двора, вовсю процветают кумовство, взятки и обычная мирская фальшь.
Сюанькун скользнул равнодушным взглядом по мычащему на полу Чжэньгуаню, после чего в упор уставился на Мэн Ци.
Сюанькун скользнул равнодушным взглядом по мычащему на полу Чжэньгуаню, после чего в упор уставился на Мэн Ци.
— А у тебя, племянник, недурная закалка тела. Сильная внешняя техника.
— А у тебя, племянник, недурная закалка тела. Сильная внешняя техника.
Мэн Ци непроизвольно коснулся шеи, нащупав глубокие следы от пальцев. В его голове закрутились шестеренки. Тщательно взвешивая каждое слово, он вежливо поклонился:
Мэн Ци непроизвольно коснулся шеи, нащупав глубокие следы от пальцев. В его голове закрутились шестеренки. Тщательно взвешивая каждое слово, он вежливо поклонился:
— Дядя Сюанькун, до того как принять постриг, я немного занимался семейными боевыми искусствами. Вот и практикуюсь на досуге, когда заканчиваю с хозяйственными делами.
— Дядя Сюанькун, до того как принять постриг, я немного занимался семейными боевыми искусствами. Вот и практикуюсь на досуге, когда заканчиваю с хозяйственными делами.
— Хе-хе, не бойся, мы и так всё знаем, — снисходительно усмехнулся Сюанькун. — Стал бы иначе за тебя заступаться преемник Павильона Омывания Мечей и наследница Школы Чжэньу? Неужто ты думал, что очаровал их своей болтовней?
— Хе-хе, не бойся, мы и так всё знаем, — снисходительно усмехнулся Сюанькун. — Стал бы иначе за тебя заступаться преемник Павильона Омывания Мечей и наследница Школы Чжэньу? Неужто ты думал, что очаровал их своей болтовней?
«Так вот как они это себе объяснили!»
«Так вот как они это себе объяснили!»
Мэн Ци мысленно перевел дух. Подобное заблуждение играло ему только на руку. Пусть думают, что у него влиятельная семья, — это прекрасно объясняло заступничество Чжан Юаньшаня и Цзян Чживэй и надежно скрывало их истинную связь через таинственное пространство реинкарнации.
Мэн Ци мысленно перевел дух. Подобное заблуждение играло ему только на руку. Пусть думают, что у него влиятельная семья, — это прекрасно объясняло заступничество Чжан Юаньшаня и Цзян Чживэй и надежно скрывало их истинную связь через таинственное пространство реинкарнации.
— Однако учти, — Сюанькун сощурил глаза, и его улыбка стала похожа на оскал змеи. — Шаолиню плевать на происхождение послушников. Нарушишь устав, попадешь в руки Палаты Заповедей — пощады не жди. Я в ладах с твоим наставником, братом Сюанькуном, и его строгость — это и моя строгость.
— Однако учти, — Сюанькун сощурил глаза, и его улыбка стала похожа на оскал змеи. — Шаолиню плевать на происхождение послушников. Нарушишь устав, попадешь в руки Палаты Заповедей — пощады не жди. Я в ладах с твоим наставником, братом Сюанькуном, и его строгость — это и моя строгость.
Бросив напоследок короткое «Сюаньсинь, приберись тут», надзиратель сухо развернулся и покинул келью.
Бросив напоследок короткое «Сюаньсинь, приберись тут», надзиратель сухо развернулся и покинул келью.
— Твою ж мать... Ублюдки из Палаты Заповедей! Терпеть не могут, когда перед ними спину не гнут! — в сердцах сплюнул Сюаньсинь, даже не вспомнив о запрете на сквернословие. — Чжэньдин, ты что, успел дорогу им перебежать?
— Твою ж мать... Ублюдки из Палаты Заповедей! Терпеть не могут, когда перед ними спину не гнут! — в сердцах сплюнул Сюаньсинь, даже не вспомнив о запрете на сквернословие. — Чжэньдин, ты что, успел дорогу им перебежать?
Мэн Ци лишь хмыкнул:
Мэн Ци лишь хмыкнул:
— С чего бы мне пресмыкаться, если совесть моя чиста?
— С чего бы мне пресмыкаться, если совесть моя чиста?
— Вот-вот, именно этот спесивый вид их и бесит! — Сюаньсинь покачал головой, разглядывая подопечного с ног до головы. — Только барчуки вроде тебя, у которых за спиной богатый клан и куча путей для отступления, смеют вести себя столь дерзко. Слышь, ты хоть из какой семьи будешь?
— Вот-вот, именно этот спесивый вид их и бесит! — Сюаньсинь покачал головой, разглядывая подопечного с ног до головы. — Только барчуки вроде тебя, у которых за спиной богатый клан и куча путей для отступления, смеют вести себя столь дерзко. Слышь, ты хоть из какой семьи будешь?
«Да черт его знает!»
«Да черт его знает!»
Мэн Ци напустил на себя таинственный вид и заговорил с отрешенной кротостью:
Мэн Ци напустил на себя таинственный вид и заговорил с отрешенной кротостью:
— Отрекшись от мирской суеты, я оставил прошлое позади. Из какого бы дома я ни пришел, ныне это не имеет значения.
— Отрекшись от мирской суеты, я оставил прошлое позади. Из какого бы дома я ни пришел, ныне это не имеет значения.
Сюаньсинь брезгливо сплюнул на пол. Разумеется, он не поверил ни единому слову. За последние месяцы он не раз замечал, что Чжэньдин развит не по годам, а его суждения и манеры выдают в нем далеко не ребенка. Решив больше не лезть в чужие тайны, надсмотрщик перевел взгляд на тихо ворчащего Чжэньгуаня и тяжело вздохнул:
Сюаньсинь брезгливо сплюнул на пол. Разумеется, он не поверил ни единому слову. За последние месяцы он не раз замечал, что Чжэньдин развит не по годам, а его суждения и манеры выдают в нем далеко не ребенка. Решив больше не лезть в чужие тайны, надсмотрщик перевел взгляд на тихо ворчащего Чжэньгуаня и тяжело вздохнул:
— А ведь парня по-человечески жаль... Чжэньгуань ведь из купеческого сословия. Жил в достатке, беды не знал, пока на их караван в горах Хэлянь не напали свирепые разбойники. Семьдесят два бандита... Никого в живых не оставили. Из холеного молодого господина он в один миг превратился в нищего сироту. Чтобы отомстить за близких, он пришел в Шаолинь. Но разве утаишь такую жажду крови от брата Сюаньку? Вот его и сослали гнить к нам, в Хозяйственный двор.
— А ведь парня по-человечески жаль... Чжэньгуань ведь из купеческого сословия. Жил в достатке, беды не знал, пока на их караван в горах Хэлянь не напали свирепые разбойники. Семьдесят два бандита... Никого в живых не оставили. Из холеного молодого господина он в один миг превратился в нищего сироту. Чтобы отомстить за близких, он пришел в Шаолинь. Но разве утаишь такую жажду крови от брата Сюаньку? Вот его и сослали гнить к нам, в Хозяйственный двор.
— Но если старейшины изначально не собирались брать его в ученики из-за жажды мести, зачем тогда было давать ему ложную надежду? — нахмурился Мэн Ци.
— Но если старейшины изначально не собирались брать его в ученики из-за жажды мести, зачем тогда было давать ему ложную надежду? — нахмурился Мэн Ци.
— Ха-ха, брат Сюанькун — праведник до мозга костей, — с неприкрытым сарказмом усмехнулся Сюаньсинь. — Он надеялся, что монастырские сутры и утренние молитвы со временем остудят гнев Чжэньгуаня, очистят его карму и спасут душу от новых грехов. О, Будда Всеблагой, велика твоя милость...
— Ха-ха, брат Сюанькун — праведник до мозга костей, — с неприкрытым сарказмом усмехнулся Сюаньсинь. — Он надеялся, что монастырские сутры и утренние молитвы со временем остудят гнев Чжэньгуаня, очистят его карму и спасут душу от новых грехов. О, Будда Всеблагой, велика твоя милость...
— Хм. Что же он тогда не пошел к тем семидесяти двум разбойникам и не убедил их бросить мечи да уйти в монахи? — язвительно спросил Мэн Ци, чувствуя, как внутри закипает раздражение от подобного лицемерия.
— Хм. Что же он тогда не пошел к тем семидесяти двум разбойникам и не убедил их бросить мечи да уйти в монахи? — язвительно спросил Мэн Ци, чувствуя, как внутри закипает раздражение от подобного лицемерия.
Сюаньсинь цокнул языком:
Сюаньсинь цокнул языком:
— Для этого, мой юный друг, нужно обладать кулаками покрепче, чем у той банды. А у Сюанькуна силенок маловато.
— Для этого, мой юный друг, нужно обладать кулаками покрепче, чем у той банды. А у Сюанькуна силенок маловато.
Подойдя к Чжэньгуаню, который к этому времени уже понемногу пришел в себя, Сюаньсинь тихо проговорил:
Подойдя к Чжэньгуаню, который к этому времени уже понемногу пришел в себя, Сюаньсинь тихо проговорил:
— Ладно, Чжэньгуань. Завтра на рассвете уходишь из монастыря. Попробуй попытать счастья в других школах. Быть может, там тебе повезет больше, и ты сумеешь постичь вершины боевых искусств.
— Ладно, Чжэньгуань. Завтра на рассвете уходишь из монастыря. Попробуй попытать счастья в других школах. Быть может, там тебе повезет больше, и ты сумеешь постичь вершины боевых искусств.
— Уходить?.. — Это слово вывело Чжэньгуаня из оцепенения. Он закрыл лицо руками и глухо зарыдал. — Отец... матушка... Простите непутевого сына! Пять лет... Пять лет прошло, а я не смог покарать ни единой твари!
— Уходить?.. — Это слово вывело Чжэньгуаня из оцепенения. Он закрыл лицо руками и глухо зарыдал. — Отец... матушка... Простите непутевого сына! Пять лет... Пять лет прошло, а я не смог покарать ни единой твари!
Мэн Ци лишь горько вздохнул. Он не стал вмешиваться: у Чжэньгуаня действительно не осталось будущего в Шаолине.
Мэн Ци лишь горько вздохнул. Он не стал вмешиваться: у Чжэньгуаня действительно не осталось будущего в Шаолине.
Но эта сцена лишь укрепила его собственную решимость. Он во что бы то ни стало должен овладеть высшим мастерством. Слабый человек в этом мире — ничто. И Мэн Ци поклялся себе, что никогда не окажется на месте Чжэньгуаня, неспособный защитить память своей семьи или отомстить за пролитую кровь.
Но эта сцена лишь укрепила его собственную решимость. Он во что бы то ни стало должен овладеть высшим мастерством. Слабый человек в этом мире — ничто. И Мэн Ци поклялся себе, что никогда не окажется на месте Чжэньгуаня, неспособный защитить память своей семьи или отомстить за пролитую кровь.
***
***
— Вы?! — Чжэньдэ и остальные молодые монахи-воины, стоявшие в строю, ошарашенно уставились на подошедших к ним Мэн Ци и Чжэньхуэя.
— Вы?! — Чжэньдэ и остальные молодые монахи-воины, стоявшие в строю, ошарашенно уставились на подошедших к ним Мэн Ци и Чжэньхуэя.
Ведь все знали, что из Хозяйственного двора уже много лет никого не брали во Двор монахов-воинов!
Ведь все знали, что из Хозяйственного двора уже много лет никого не брали во Двор монахов-воинов!
Как этот хитрый проныра и деревенский дурачок умудрились пробиться сюда?
Как этот хитрый проныра и деревенский дурачок умудрились пробиться сюда?
Обида и высокомерие взыграли в послушниках: гордясь своим статусом элиты, они сразу же почувствовали инстинктивную неприязнь к незваным гостям.
Обида и высокомерие взыграли в послушниках: гордясь своим статусом элиты, они сразу же почувствовали инстинктивную неприязнь к незваным гостям.
Мэн Ци, подметив их кислые мины, едва сдерживал смех. Ему жутко хотелось гаркнуть на весь двор в своей привычной манере: «Ну что, голубчики, не ждали? А я вернулся!»
Мэн Ци, подметив их кислые мины, едва сдерживал смех. Ему жутко хотелось гаркнуть на весь двор в своей привычной манере: «Ну что, голубчики, не ждали? А я вернулся!»
Заложив руки за спину, Сюаньчи окинул строгим взором новичков, поступивших за последний год, и обратился к Мэн Ци с Чжэньхуэем:
Заложив руки за спину, Сюаньчи окинул строгим взором новичков, поступивших за последний год, и обратился к Мэн Ци с Чжэньхуэем:
— С сегодняшнего дня вы будете тренироваться вместе с ними. Ваш наставник — Чжэньмяо.
— С сегодняшнего дня вы будете тренироваться вместе с ними. Ваш наставник — Чжэньмяо.
«Чжэньмяо?»
«Чжэньмяо?»
Мэн Ци искоса глянул на стоящего неподалеку опрятного молодого монаха. Тот принадлежал к тому же поколению «Чжэнь», что и они сами, но в то время как Мэн Ци с товарищами всё еще топтались на начальных этапах закалки тела и накопления ци, этот юноша уже заслужил право обучать других!
Мэн Ци искоса глянул на стоящего неподалеку опрятного молодого монаха. Тот принадлежал к тому же поколению «Чжэнь», что и они сами, но в то время как Мэн Ци с товарищами всё еще топтались на начальных этапах закалки тела и накопления ци, этот юноша уже заслужил право обучать других!
Чжэньмяо, облаченный в чистую желтую рясу, выглядел кротким книжником, однако в его осанке угадывалась несокрушимая, величавая мощь горного пика.
Чжэньмяо, облаченный в чистую желтую рясу, выглядел кротким книжником, однако в его осанке угадывалась несокрушимая, величавая мощь горного пика.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Сухо кивнув, он скомандовал:
На его лице не дрогнул ни один мускул. Сухо кивнув, он скомандовал:
— Встать в конец строя.
— Встать в конец строя.
Мэн Ци и Чжэньхуэй без лишних слов поспешили занять указанные места.
Мэн Ци и Чжэньхуэй без лишних слов поспешили занять указанные места.
— Сегодня мы продолжим отрабатывать Кулак Архата. Я буду показывать движения, ваша задача — ловить каждую деталь, — произнес Чжэньмяо, стоило Сюаньчи скрыться за воротами.
— Сегодня мы продолжим отрабатывать Кулак Архата. Я буду показывать движения, ваша задача — ловить каждую деталь, — произнес Чжэньмяо, стоило Сюаньчи скрыться за воротами.
Подобрав подол рясы, он глубоко присел в классическую стойку всадника и плавно перешел к первой форме — «Поклонение Будде на священной горе».
Подобрав подол рясы, он глубоко присел в классическую стойку всадника и плавно перешел к первой форме — «Поклонение Будде на священной горе».
— Начнем с этой связки. Помните: в боевых искусствах главное — заложить прочный фундамент. Не пытайтесь бежать впереди паровоза. Начинайте! — скомандовал наставник.
— Начнем с этой связки. Помните: в боевых искусствах главное — заложить прочный фундамент. Не пытайтесь бежать впереди паровоза. Начинайте! — скомандовал наставник.
Оба новичка уже не первый месяц занимались этой техникой, а потому без труда влились в общий ритм. Круг за кругом они повторяли приемы — от первого движения до восемнадцатого. Вскоре их тренировочные куртки насквозь пропитались потом.
Оба новичка уже не первый месяц занимались этой техникой, а потому без труда влились в общий ритм. Круг за кругом они повторяли приемы — от первого движения до восемнадцатого. Вскоре их тренировочные куртки насквозь пропитались потом.
— Стой! — Чжэньмяо внезапно вырос прямо перед Мэн Ци. Его взгляд так и метал громы и молнии. — Что это за размашистая мазня? Твоим движениям не хватает точности. Как ты вообще тренировался? Тебе еще слишком рано уходить в вольную импровизацию. Не отшлифуешь базу сейчас — в будущем заработаешь кучу скрытых травм!
— Стой! — Чжэньмяо внезапно вырос прямо перед Мэн Ци. Его взгляд так и метал громы и молнии. — Что это за размашистая мазня? Твоим движениям не хватает точности. Как ты вообще тренировался? Тебе еще слишком рано уходить в вольную импровизацию. Не отшлифуешь базу сейчас — в будущем заработаешь кучу скрытых травм!
Мэн Ци и сам прекрасно понимал, что его Кулак Архата оставляет желать лучшего. Он заучивал приемы по свиткам да редким подсказкам Чжэньюна, так что огрехов хватало.
Мэн Ци и сам прекрасно понимал, что его Кулак Архата оставляет желать лучшего. Он заучивал приемы по свиткам да редким подсказкам Чжэньюна, так что огрехов хватало.
— Каюсь, брат, — смиренно сложил ладони Мэн Ци. — Я занимался в основном по книгам. Буду признателен, если укажешь на ошибки.
— Каюсь, брат, — смиренно сложил ладони Мэн Ци. — Я занимался в основном по книгам. Буду признателен, если укажешь на ошибки.
— От такой «самостоятельности» вреда больше, чем пользы. Переучиваться всегда тяжелее, — недовольно нахмурился Чжэньмяо и окликнул стоявшего неподалеку юношу: — Чжэньдэ, выйди-ка. Сделай с ним пару спаррингов. Покажи нашему новому брату, к чему приводит небрежность в стойках.
— От такой «самостоятельности» вреда больше, чем пользы. Переучиваться всегда тяжелее, — недовольно нахмурился Чжэньмяо и окликнул стоявшего неподалеку юношу: — Чжэньдэ, выйди-ка. Сделай с ним пару спаррингов. Покажи нашему новому брату, к чему приводит небрежность в стойках.

Комментарии

Загрузка...