Небо над головой сияло безупречной, глубокой синевой — чистой, прозрачной, словно умытой весенним ливнем. Ни единого облачка не портило этого бескрайнего лазурного простора.
Небо над головой сияло безупречной, глубокой синевой — чистой, прозрачной, словно умытой весенним ливнем. Ни единого облачка не портило этого бескрайнего лазурного простора.
«Какая чудесная погода... — лениво подумал Мэн Ци, приоткрыв глаза. — Окружающий пейзаж настраивает на мирный лад»
«Какая чудесная погода... — лениво подумал Мэн Ци, приоткрыв глаза. — Окружающий пейзаж настраивает на мирный лад»
Он только-только очнулся от глубокого сна, и во всем теле еще разливалась приятная истома — из тех, что мешают подняться с мягкой постели.
Он только-только очнулся от глубокого сна, и во всем теле еще разливалась приятная истома — из тех, что мешают подняться с мягкой постели.
Но не успел он в полной мере насладиться этим мгновением, как его бесцеремонно схватили и принялись неистово трясти. Рядом раздался взволнованный мужской голос:
Но не успел он в полной мере насладиться этим мгновением, как его бесцеремонно схватили и принялись неистово трясти. Рядом раздался взволнованный мужской голос:
— Второй молодой господин! Вы очнулись?
— Второй молодой господин! Вы очнулись?
«Какой еще господин?»
«Какой еще господин?»
Мэн Ци недоуменно повернулся набок. Перед ним стоял немолодой мужчина с вытянутым, похожим на лошадиную морду лицом и жидкой бородкой, разделенной на пять прядей. Незнакомец выглядел крайне встревоженным, однако Мэн Ци поразило другое: мужчина был облачен в просторный старинный халат с широкими рукавами, а его волосы скрывала традиционная повязка-цзиньцзэ.
Мэн Ци недоуменно повернулся набок. Перед ним стоял немолодой мужчина с вытянутым, похожим на лошадиную морду лицом и жидкой бородкой, разделенной на пять прядей. Незнакомец выглядел крайне встревоженным, однако Мэн Ци поразило другое: мужчина был облачен в просторный старинный халат с широкими рукавами, а его волосы скрывала традиционная повязка-цзиньцзэ.
«Что вообще происходит?»
«Что вообще происходит?»
— Второй молодой господин, с вами все в порядке? — запричитал незнакомец.
— Второй молодой господин, с вами все в порядке? — запричитал незнакомец.
Он принялся торопливо ощупывать Мэн Ци с ног до головы. Тот, решив, что столкнулся с каким-то извращенцем, в ужасе попытался отползти и сесть. Но руки мужчины держали его мертвой хваткой, точно стальные тиски, — любые попытки вырваться оказались тщетны. В следующий миг по телу Мэн Ци разлилось приятное тепло. Оно быстро прогнало остатки слабости и ломоты; ощущение было такое, словно он погрузился в горячий целебный источник.
Он принялся торопливо ощупывать Мэн Ци с ног до головы. Тот, решив, что столкнулся с каким-то извращенцем, в ужасе попытался отползти и сесть. Но руки мужчины держали его мертвой хваткой, точно стальные тиски, — любые попытки вырваться оказались тщетны. В следующий миг по телу Мэн Ци разлилось приятное тепло. Оно быстро прогнало остатки слабости и ломоты; ощущение было такое, словно он погрузился в горячий целебный источник.
Убедившись, что парень твердо стоит на ногах, мужчина облегченно кивнул:
Убедившись, что парень твердо стоит на ногах, мужчина облегченно кивнул:
— Кажется, обошлось.
— Кажется, обошлось.
Но на всякий случай все же спросил:
Но на всякий случай все же спросил:
— Второй молодой господин, у вас точно ничего не болит?
— Второй молодой господин, у вас точно ничего не болит?
В его голосе сквозила неподдельная тревога.
В его голосе сквозила неподдельная тревога.
Мэн Ци, чья голова сейчас больше напоминала комок манной каши, лишь тупо покачал головой:
Мэн Ци, чья голова сейчас больше напоминала комок манной каши, лишь тупо покачал головой:
— Да нет... все нормально.
— Да нет... все нормально.
Напряжение, искажавшее черты лица мужчины, спало. Он выдавил улыбку, которая выглядела плачевнее любых рыданий:
Напряжение, искажавшее черты лица мужчины, спало. Он выдавил улыбку, которая выглядела плачевнее любых рыданий:
— Второй молодой господин, поймите: у господина хоу просто не было выбора. В монастыре вам будет куда безопаснее, чем дома. Сами посудите: пусть здесь лишь тусклые лампады да безмолвные изваяния Будды, вдали от мирской суеты, зато Шаолинь — величайшая обитель боевых искусств в Поднебесной! Кто знает, быть может, со временем вам улыбнется судьба и вы сумеете обрести Золотое Тело Архата, подчинить себе весь мир и навсегда вырваться из океана земных страданий. К тому же вы отмечены самой судьбой — вспомните безымянного монаха, который преподнес вам при рождении кулон Нефритового Будды...
— Второй молодой господин, поймите: у господина хоу просто не было выбора. В монастыре вам будет куда безопаснее, чем дома. Сами посудите: пусть здесь лишь тусклые лампады да безмолвные изваяния Будды, вдали от мирской суеты, зато Шаолинь — величайшая обитель боевых искусств в Поднебесной! Кто знает, быть может, со временем вам улыбнется судьба и вы сумеете обрести Золотое Тело Архата, подчинить себе весь мир и навсегда вырваться из океана земных страданий. К тому же вы отмечены самой судьбой — вспомните безымянного монаха, который преподнес вам при рождении кулон Нефритового Будды...
Договорив до этого места, мужчина, похоже, сам осознал несбыточность своих речей. Смутившись, он замялся, его голос стал тише. Он беззвучно пошевелил губами, подбирая другие слова, и поспешил исправиться:
Договорив до этого места, мужчина, похоже, сам осознал несбыточность своих речей. Смутившись, он замялся, его голос стал тише. Он беззвучно пошевелил губами, подбирая другие слова, и поспешил исправиться:
— Ну, даже если Золотого Тела не достичь, семьдесят два уникальных искусства Шаолиня — это великое чудо. Освоите хотя бы парочку, и в будущем сможете свободно странствовать по цзянху, карая врагов и защищая друзей. Разве это не прекрасная доля?
— Ну, даже если Золотого Тела не достичь, семьдесят два уникальных искусства Шаолиня — это великое чудо. Освоите хотя бы парочку, и в будущем сможете свободно странствовать по цзянху, карая врагов и защищая друзей. Разве это не прекрасная доля?
Но под конец его голос и вовсе скатился до неразличимого бормотания. Словно устыдившись собственной лжи, мужчина резко вскинул левую руку, закрыл лицо широким рукавом и, круто повернувшись, бросился прочь. До Мэн Ци донесся лишь его протяжный, тоскливый вздох, растаявший среди деревьев.
Но под конец его голос и вовсе скатился до неразличимого бормотания. Словно устыдившись собственной лжи, мужчина резко вскинул левую руку, закрыл лицо широким рукавом и, круто повернувшись, бросился прочь. До Мэн Ци донесся лишь его протяжный, тоскливый вздох, растаявший среди деревьев.
«Дядя, ты вообще кто?»
«Дядя, ты вообще кто?»
С недоумением глядя вслед незнакомцу, который в несколько стремительных прыжков растворился в густой лесной чаще, Мэн Ци совершенно растерялся. Какая-то нелепица.
С недоумением глядя вслед незнакомцу, который в несколько стремительных прыжков растворился в густой лесной чаще, Мэн Ци совершенно растерялся. Какая-то нелепица.
Только теперь он осознал, что находится очень далеко от дома — в месте, которое выглядело пугающе чужим. Судя по всему, он очутился в какой-то древней эпохе.
Только теперь он осознал, что находится очень далеко от дома — в месте, которое выглядело пугающе чужим. Судя по всему, он очутился в какой-то древней эпохе.
«Я ведь всего-то допоздна смотрел чемпионат мира... Неужели из-за этого можно переместиться в другой мир? Просто уснул — и проснулся в теле какого-то мальчишки?»
«Я ведь всего-то допоздна смотрел чемпионат мира... Неужели из-за этого можно переместиться в другой мир? Просто уснул — и проснулся в теле какого-то мальчишки?»
У него даже мысли не возникло, будто это чей-то дурацкий розыгрыш или съемочная площадка исторического фильма. Тот беглец, хоть и улепетывал в явном замешательстве, двигался с невероятной скоростью — точно испуганный конь. Обычный человек на такое физически не способен.
У него даже мысли не возникло, будто это чей-то дурацкий розыгрыш или съемочная площадка исторического фильма. Тот беглец, хоть и улепетывал в явном замешательстве, двигался с невероятной скоростью — точно испуганный конь. Обычный человек на такое физически не способен.
«Настоящий мастер боевых искусств! — мысленно заключил Мэн Ци, полагаясь на свой богатый опыт чтения книг и просмотра сериалов»
«Настоящий мастер боевых искусств! — мысленно заключил Мэн Ци, полагаясь на свой богатый опыт чтения книг и просмотра сериалов»
Не успел он толком поразмыслить над случившимся, как за спиной раздался негромкий монотонный голос:
Не успел он толком поразмыслить над случившимся, как за спиной раздался негромкий монотонный голос:
— Намо Амитабха. Ступай за мной в обитель.
— Намо Амитабха. Ступай за мной в обитель.
Мэн Ци от неожиданности чуть не подпрыгнул на месте.
Мэн Ци от неожиданности чуть не подпрыгнул на месте.
«Когда он успел подойти? — испугался он. — Я ведь вообще ничего не слышал!»
«Когда он успел подойти? — испугался он. — Я ведь вообще ничего не слышал!»
Он резко обернулся, едва не потянув шею. Позади стоял человек в желтовато-буром монашеском одеянии. Этот монах был необычайно высок и тощ, точно бамбуковый шест. Обычное, ничем не примечательное лицо портили тусклые, полные неизбывной тоски глаза. Из-за этого взгляда определить его возраст было решительно невозможно: ему вполне могло быть и пятьдесят лет, и чуть за тридцать.
Он резко обернулся, едва не потянув шею. Позади стоял человек в желтовато-буром монашеском одеянии. Этот монах был необычайно высок и тощ, точно бамбуковый шест. Обычное, ничем не примечательное лицо портили тусклые, полные неизбывной тоски глаза. Из-за этого взгляда определить его возраст было решительно невозможно: ему вполне могло быть и пятьдесят лет, и чуть за тридцать.
Убедившись, что мальчик смотрит на него, монах молча кивнул в сторону тропы и направился к воротам.
Убедившись, что мальчик смотрит на него, монах молча кивнул в сторону тропы и направился к воротам.
Желтые стены, серая черепица, тяжелые темно-красные ворота... С виду монастырь мало чем отличался от тех исторических храмов, где Мэн Ци доводилось бывать на экскурсиях. Вот только этот казался куда величественнее и шире.
Желтые стены, серая черепица, тяжелые темно-красные ворота... С виду монастырь мало чем отличался от тех исторических храмов, где Мэн Ци доводилось бывать на экскурсиях. Вот только этот казался куда величественнее и шире.
Но по-настоящему его потрясла позолоченная вывеска над входом. На ней аккуратным каллиграфическим почерком красовались три крупных иероглифа: «Храм Шаолинь».
Но по-настоящему его потрясла позолоченная вывеска над входом. На ней аккуратным каллиграфическим почерком красовались три крупных иероглифа: «Храм Шаолинь».
«И правда Шаолинь... — изумился он. — Получается, местная письменность почти совпадает с нашей древней каллиграфией?»
«И правда Шаолинь... — изумился он. — Получается, местная письменность почти совпадает с нашей древней каллиграфией?»
Очутившись в столь загадочном месте, Мэн Ци благоразумно решил помалкивать. Скрывая волнение, он послушно засеменил вслед за своим проводником.
Очутившись в столь загадочном месте, Мэн Ци благоразумно решил помалкивать. Скрывая волнение, он послушно засеменил вслед за своим проводником.
Только сейчас он обратил внимание на то, какими крохотными стали его ладони и ступни. С некоторой растерянностью Мэн Ци оглядел себя с ног до головы.
Только сейчас он обратил внимание на то, какими крохотными стали его ладони и ступни. С некоторой растерянностью Мэн Ци оглядел себя с ног до головы.
«Это что же, такое странное омоложение?»
«Это что же, такое странное омоложение?»
Тонкие пальцы, безупречно бледная кожа, дорогая нефритовая подвеска на поясе — все указывало на то, что мальчику от силы лет тринадцать-четырнадцать, и вырос он в роскоши.
Тонкие пальцы, безупречно бледная кожа, дорогая нефритовая подвеска на поясе — все указывало на то, что мальчику от силы лет тринадцать-четырнадцать, и вырос он в роскоши.
«Интересно, как я выгляжу? Эх, ведь только у симпатичных людей бывает яркая, запоминающаяся юность...»
«Интересно, как я выгляжу? Эх, ведь только у симпатичных людей бывает яркая, запоминающаяся юность...»
«Хотя о какой юности речь? В монастыре-то, среди унылых молитв и благовоний!»
«Хотя о какой юности речь? В монастыре-то, среди унылых молитв и благовоний!»
«Можно ли как-то отказаться? — размышлял он. — Нет, с таким слабым детским телом я за воротами монастыря и дня не протяну. Мир-то, судя по всему, полон мастеров боевых искусств, а может, и нечисти какой. К тому же в старинных хрониках писали, что в знатных семьях частенько процветали весьма порочные забавы с изнеженными юношами... Уж лучше монастырь!»
«Можно ли как-то отказаться? — размышлял он. — Нет, с таким слабым детским телом я за воротами монастыря и дня не протяну. Мир-то, судя по всему, полон мастеров боевых искусств, а может, и нечисти какой. К тому же в старинных хрониках писали, что в знатных семьях частенько процветали весьма порочные забавы с изнеженными юношами... Уж лучше монастырь!»
«Если верить тому длиннолицему мужчине, здешний Шаолинь — пусть и не совсем тот, о котором я знаю, — все равно считается великой школой. И здесь тоже есть свои семьдесят два уникальных искусства. Интересно, а Канон Изменения Мышц и Сухожилий у них найдется?»
«Если верить тому длиннолицему мужчине, здешний Шаолинь — пусть и не совсем тот, о котором я знаю, — все равно считается великой школой. И здесь тоже есть свои семьдесят два уникальных искусства. Интересно, а Канон Изменения Мышц и Сухожилий у них найдется?»
«Раньше я частенько мечтал о том, как стану непобедимым воином, буду вершить справедливость и странствовать по свету. Теперь мечта может сбыться, но почему мне так тошно? Как же компьютер, телефон, интернет... и моя семья?»
«Раньше я частенько мечтал о том, как стану непобедимым воином, буду вершить справедливость и странствовать по свету. Теперь мечта может сбыться, но почему мне так тошно? Как же компьютер, телефон, интернет... и моя семья?»
«Хотя научиться драться — это неплохо. Но что все-таки такое это Золотое Тело Архата?»
«Хотя научиться драться — это неплохо. Но что все-таки такое это Золотое Тело Архата?»
Со стороны казалось, что мальчик смирно и покорно бредет вслед за провожатым. Они проходили мимо монахов в серых и желтых одеждах, и никто из них даже не догадывался, какой хаос творится в голове у нового послушника. Мысли сменяли друг друга безумным хороводом.
Со стороны казалось, что мальчик смирно и покорно бредет вслед за провожатым. Они проходили мимо монахов в серых и желтых одеждах, и никто из них даже не догадывался, какой хаос творится в голове у нового послушника. Мысли сменяли друг друга безумным хороводом.
Как бы то ни было, реальность требовала трезвой оценки. Учитывая юный возраст его нового тела и то, что от него столь поспешно избавились родные, оставался один путь — смириться и прилежно постигать боевые искусства под защитой монастырских стен.
Как бы то ни было, реальность требовала трезвой оценки. Учитывая юный возраст его нового тела и то, что от него столь поспешно избавились родные, оставался один путь — смириться и прилежно постигать боевые искусства под защитой монастырских стен.
«Интересно, а можно ли потом вернуться в мир, сохранив все навыки? — Мэн Ци мысленно похвалил себя за столь поразительную проницательность. — От вина я еще, пожалуй, откажусь, но вот без мяса точно не проживу!»
«Интересно, а можно ли потом вернуться в мир, сохранив все навыки? — Мэн Ци мысленно похвалил себя за столь поразительную проницательность. — От вина я еще, пожалуй, откажусь, но вот без мяса точно не проживу!»
Не успел он переступить порог храма, а уже строил планы на годы вперед.
Не успел он переступить порог храма, а уже строил планы на годы вперед.
Дорога вела их мимо величественных залов, где высились огромные изваяния божеств. Послушник и его провожатый обходили эти святилища стороной, петляя по переходам между тихими двориками, пока наконец монах не остановился перед массивными дверями одного из павильонов и не толкнул их.
Дорога вела их мимо величественных залов, где высились огромные изваяния божеств. Послушник и его провожатый обходили эти святилища стороной, петляя по переходам между тихими двориками, пока наконец монах не остановился перед массивными дверями одного из павильонов и не толкнул их.
С тяжелым скрипом створки разошлись. Мэн Ци вытянул шею, заглядывая внутрь. На разложенных по полу плетеных циновках сидели несколько десятков мальчишек. Самому старшему из них вряд ли было больше пятнадцати, а младшему — от силы лет семь-восемь. Все они затаив дыхание смотрели на возвышавшегося перед ними монаха. Тот был широк лицом и лопоух, носил желтое одеяние и с суровым видом сжимал в руке бамбуковую линейку-наказатель.
С тяжелым скрипом створки разошлись. Мэн Ци вытянул шею, заглядывая внутрь. На разложенных по полу плетеных циновках сидели несколько десятков мальчишек. Самому старшему из них вряд ли было больше пятнадцати, а младшему — от силы лет семь-восемь. Все они затаив дыхание смотрели на возвышавшегося перед ними монаха. Тот был широк лицом и лопоух, носил желтое одеяние и с суровым видом сжимал в руке бамбуковую линейку-наказатель.
— Намо Амитабха, — зычным, бархатистым баритоном произнес лопоухий монах. — Брат Сюаньцзан, по какому ты делу?
— Намо Амитабха, — зычным, бархатистым баритоном произнес лопоухий монах. — Брат Сюаньцзан, по какому ты делу?
«Ух ты, с таким голосом ему бы в опере выступать! — подумал Мэн Ци, чьи мысли уносились все дальше, стоило ему занервничать»
«Ух ты, с таким голосом ему бы в опере выступать! — подумал Мэн Ци, чьи мысли уносились все дальше, стоило ему занервничать»
Заодно он узнал, что его тощего провожатого зовут Сюаньцзан.
Заодно он узнал, что его тощего провожатого зовут Сюаньцзан.
Сюаньцзан сотворил молитвенный жест и негромко ответил:
Сюаньцзан сотворил молитвенный жест и негромко ответил:
— Брат Сюаньку, это тот самый отрок, о котором я тебе говорил.
— Брат Сюаньку, это тот самый отрок, о котором я тебе говорил.
Говорил он спокойно, при всех, совершенно не пытаясь шептаться или просить за сироту. Вот только голос у него оказался на редкость сухим и скрипучим — полная противоположность красивому басу Сюаньку.
Говорил он спокойно, при всех, совершенно не пытаясь шептаться или просить за сироту. Вот только голос у него оказался на редкость сухим и скрипучим — полная противоположность красивому басу Сюаньку.
Сюаньку бесстрастно окинул Мэн Ци взглядом и ровно произнес:
Сюаньку бесстрастно окинул Мэн Ци взглядом и ровно произнес:
— Пусть садится. Все решится в свой черед.
— Пусть садится. Все решится в свой черед.
Тот растерянно моргнул, но Сюаньцзан указал ему на свободную циновку:
Тот растерянно моргнул, но Сюаньцзан указал ему на свободную циновку:
— Сядь и жди своей очереди.
— Сядь и жди своей очереди.
— Слушаюсь, — отозвался Мэн Ци.
— Слушаюсь, — отозвался Мэн Ци.
Сказался его жизненный опыт — все-таки он успел несколько лет проработать в офисе и прекрасно понимал правила приличия при приеме на работу. Он быстро прошел вперед и ловко устроился на свободной циновке, скрестив ноги, как и остальные ребята.
Сказался его жизненный опыт — все-таки он успел несколько лет проработать в офисе и прекрасно понимал правила приличия при приеме на работу. Он быстро прошел вперед и ловко устроился на свободной циновке, скрестив ноги, как и остальные ребята.
Потеряв интерес к новичку, Сюаньку повернулся к сидевшему неподалеку мальчику и легонько постучал линейкой по ладони:
Потеряв интерес к новичку, Сюаньку повернулся к сидевшему неподалеку мальчику и легонько постучал линейкой по ладони:
— Как звали тебя в миру? И ради чего ты пришел в Шаолинь?
— Как звали тебя в миру? И ради чего ты пришел в Шаолинь?
Тот, миловидный круглолицый парнишка лет десяти, ответил на удивление заторможенно и простодушно:
Тот, миловидный круглолицый парнишка лет десяти, ответил на удивление заторможенно и простодушно:
— Меня кличут Фан Аци. Дома совсем есть нечего было, вот меня монахам и продали.
— Меня кличут Фан Аци. Дома совсем есть нечего было, вот меня монахам и продали.
По залу пролетел смешок. Несколько ребят постарше прыснули в кулак: этот простофиля Фан Аци выдал правду без обиняков, фактически обозвав почтенных наставников «лысыми ослами» прямо им в лицо. Сразу стало ясно, что умом парнишка явно не блещет.
По залу пролетел смешок. Несколько ребят постарше прыснули в кулак: этот простофиля Фан Аци выдал правду без обиняков, фактически обозвав почтенных наставников «лысыми ослами» прямо им в лицо. Сразу стало ясно, что умом парнишка явно не блещет.
Сюаньку нахмурился, его лицо слегка потемнело от досады:
Сюаньку нахмурился, его лицо слегка потемнело от досады:
— Отныне забудь свое прежнее имя. Твое монашеское имя — Чжэньхуэй. Направишься в Хозяйственный двор.
— Отныне забудь свое прежнее имя. Твое монашеское имя — Чжэньхуэй. Направишься в Хозяйственный двор.
Кое-кто из старших ребят испуганно охнул. По их вытянувшимся лицам Мэн Ци сразу сообразил: Хозяйственный двор — то еще захолустье, и ничего хорошего новичка там не ждет.
Кое-кто из старших ребят испуганно охнул. По их вытянувшимся лицам Мэн Ци сразу сообразил: Хозяйственный двор — то еще захолустье, и ничего хорошего новичка там не ждет.
— Был Фан Аци, стал Чжэньхуэй... Чжэньхуэй — это я, — послушно забормотал новоиспеченный послушник, пытаясь уложить это в своей голове.
— Был Фан Аци, стал Чжэньхуэй... Чжэньхуэй — это я, — послушно забормотал новоиспеченный послушник, пытаясь уложить это в своей голове.
Сюаньку перевел строгий взгляд на другого подростка, постарше:
Сюаньку перевел строгий взгляд на другого подростка, постарше:
— Как звали тебя в миру? И ради чего ты пришел в Шаолинь?
— Как звали тебя в миру? И ради чего ты пришел в Шаолинь?
Парень лет тринадцати-четырнадцати заметно волновался, но ответил без запинки:
Парень лет тринадцати-четырнадцати заметно волновался, но ответил без запинки:
— Докладываю наставнику. Мое имя — Лю Чжи. Моя семья глубоко чтит учение Будды и преклоняется перед воинским искусством, потому меня и отправили в Шаолинь.
— Докладываю наставнику. Мое имя — Лю Чжи. Моя семья глубоко чтит учение Будды и преклоняется перед воинским искусством, потому меня и отправили в Шаолинь.
Все эти дети уже прошли первичный отбор, и наставники признали их врожденные способности вполне приличными.
Все эти дети уже прошли первичный отбор, и наставники признали их врожденные способности вполне приличными.
Сюаньку одобрительно кивнул:
Сюаньку одобрительно кивнул:
— По крайней мере, честно. Заяви ты, будто мечтаешь лишь о служении Будде, мигом отправился бы подметать дворы. Отныне твое имя — Чжэньдэ. Твое место — во Дворе монахов-воинов.
— По крайней мере, честно. Заяви ты, будто мечтаешь лишь о служении Будде, мигом отправился бы подметать дворы. Отныне твое имя — Чжэньдэ. Твое место — во Дворе монахов-воинов.
— Благодарю вас, дядя Сюаньку, — почтительно сложил ладони Чжэньдэ.
— Благодарю вас, дядя Сюаньку, — почтительно сложил ладони Чжэньдэ.
Мальчик прекрасно знал, как устроена здешняя иерархия. Поскольку все послушники получали имена согласно строгому порядку поколений — «Синь, Кун, У, Сюань, Чжэнь...», — до обретения личного наставника он имел полное право называть Сюаньку «дядей».
Мальчик прекрасно знал, как устроена здешняя иерархия. Поскольку все послушники получали имена согласно строгому порядку поколений — «Синь, Кун, У, Сюань, Чжэнь...», — до обретения личного наставника он имел полное право называть Сюаньку «дядей».
Однако Сюаньку никак не отреагировал на эту уловку и просто перешел к следующему ребенку.
Однако Сюаньку никак не отреагировал на эту уловку и просто перешел к следующему ребенку.
Чжэньдэ мысленно подобрался. Слухи не врали: дядя Сюаньку славился суровым нравом и прямотой, лестью его расположения было не добиться.
Чжэньдэ мысленно подобрался. Слухи не врали: дядя Сюаньку славился суровым нравом и прямотой, лестью его расположения было не добиться.
Поначалу Мэн Ци слушал расспросы вполуха, развлекаясь и попутно собирая крупицы сведений о новом мире. Но вдруг его лицо окаменело.
Поначалу Мэн Ци слушал расспросы вполуха, развлекаясь и попутно собирая крупицы сведений о новом мире. Но вдруг его лицо окаменело.
«Погодите... А как зовут меня?»
«Погодите... А как зовут меня?»
«Какое имя у этого тела?»
«Какое имя у этого тела?»
Он отчаянно пытался раскопать хоть какие-то воспоминания, мысленно кусая локти, но все было тщетно. Память прошлого владельца тела оказалась девственно чиста — он не унаследовал ровным счетом ничего!
Он отчаянно пытался раскопать хоть какие-то воспоминания, мысленно кусая локти, но все было тщетно. Память прошлого владельца тела оказалась девственно чиста — он не унаследовал ровным счетом ничего!
«Не могу же я назваться Мэн Ци? Сюаньцзан стоит прямо за спиной и наверняка знает, кого привел!»
«Не могу же я назваться Мэн Ци? Сюаньцзан стоит прямо за спиной и наверняка знает, кого привел!»
«Он точно в курсе моей родословной и настоящего имени!»
«Он точно в курсе моей родословной и настоящего имени!»
«Надо срочно что-то соврать, как-то выкрутиться...»
«Надо срочно что-то соврать, как-то выкрутиться...»
Под тяжелым, буравящим взглядом Сюаньку Мэн Ци не смел даже шелохнуться. Расспрашивать Сюаньцзана шепотом было слишком опасно, прикинуться безумцем или заявить о потере памяти — глупо. Любая ошибка могла выдать его с головой, а ведь в этом мире, похоже, действительно обитали могущественные святые воители. Кто знает, на что они способны? Пришлось лихорадочно соображать, как выпутаться из ловушки.
Под тяжелым, буравящим взглядом Сюаньку Мэн Ци не смел даже шелохнуться. Расспрашивать Сюаньцзана шепотом было слишком опасно, прикинуться безумцем или заявить о потере памяти — глупо. Любая ошибка могла выдать его с головой, а ведь в этом мире, похоже, действительно обитали могущественные святые воители. Кто знает, на что они способны? Пришлось лихорадочно соображать, как выпутаться из ловушки.
Но время играло против него. Не успел он придумать хоть мало-мальски сносный план, как Сюаньку, тихо постукивая бамбуковой линейкой по ладони, вырос прямо перед ним:
Но время играло против него. Не успел он придумать хоть мало-мальски сносный план, как Сюаньку, тихо постукивая бамбуковой линейкой по ладони, вырос прямо перед ним:
— Как звали тебя в миру? И ради чего ты пришел в Шаолинь?
— Как звали тебя в миру? И ради чего ты пришел в Шаолинь?
Мэн Ци растерянно приоткрыл рот, но в самый последний миг его озарило. Слова сорвались с губ сами собой:
Мэн Ци растерянно приоткрыл рот, но в самый последний миг его озарило. Слова сорвались с губ сами собой:
— Раз я переступил порог Шаолиня, прежнее имя мое забыто.
— Раз я переступил порог Шаолиня, прежнее имя мое забыто.
«Ай да я! Какое изящное и, главное, благочестивое оправдание!»
«Ай да я! Какое изящное и, главное, благочестивое оправдание!»
Сюаньку долго и пристально разглядывал мальчика. Бамбуковая линейка в его руке качнулась из стороны в сторону. Он не стал выпытывать ответ на второй вопрос, а лишь сухо отрезал:
Сюаньку долго и пристально разглядывал мальчика. Бамбуковая линейка в его руке качнулась из стороны в сторону. Он не стал выпытывать ответ на второй вопрос, а лишь сухо отрезал:
— Слишком много лукавства в твоем сердце. Направишься в Хозяйственный двор. Твое монашеское имя — Чжэньдин.
— Слишком много лукавства в твоем сердце. Направишься в Хозяйственный двор. Твое монашеское имя — Чжэньдин.

Комментарии

Загрузка...