В классе 2-3 стояло много пустых парт. Даже слишком много.
Шизукудани Рукана с самого начала училась в медпункте, и хотя место за ней сохранялось, в самом классе она так ни разу и не показалась. Такатомо Миюки прыгнула с крыши и сейчас лежала в больнице. Кон Чиами страдала от синдрома опустошения сердца и, похоже, уже не сможет посещать уроки. То же самое было и с Масаки Шуджи. Асамия Шинобу, по слухам, со дня на день ждал выписки, но в школу вернуться всё равно вряд ли бы смог.
Асахи Моника перевелась в другую школу.
Как и Отогири Тоби.
— Так, ну и ещё... в эту субботу у нас день гражданской обороны, поэтому всем обязательно быть в школе... — классный руководитель Харимото-сэнсэй в своём неизменном красном спортивном костюме монотонно зачитывал ученикам объявления.
Утренний класс замер в тишине. Кроме Харимото-сэнсэя никто не проронил ни звука.
Рюко достала Чину из сумочки. Зингай проворно взобрался по её руке и привычно устроился на правом плече.
Сама того не замечая, она перевела взгляд на третью парту у окна. Перед глазами невольно возник его образ, будто он всё ещё сидел там.
Вот Баку, зевая во весь рот, ворчит что-то вроде: «Ха-а-а... опять этот Хари несёт какую-то чушь». А Тоби коротко толкает Баку локтем в бок — мол, хорош ныть. «Ай!» — преувеличенно громко и картинно кривится Баку от «боли». Тогда Тоби в довершение слегка пинает его под столом. «Ке-ке-ке», — ухмыляется Баку, довольный тем, что удалось подначить хозяина. Рюко, не выдержав этой воображаемой сцены, тихонько прыскает в кулак.
«Тоби, а ведь я думаю... что мы, наверное, больше никогда не увидимся. Странно, правда? Ведь ты совсем не такой, как мои папа и мама».
Папы и мамы больше нет. Нигде. Они оба погибли. Рюко этого не помнит, но в глубине души считает, что всё произошло по её вине. Говорят, это была автомобильная авария. В машине ехала вся их семья из трёх человек: папа, мама и она. За рулём сидел папа. Сказали, он не справился с управлением, и случилась катастрофа. Папа и мама погибли на месте. И только с ней ничего не случилось. Вообще ничего.
Она осталась совсем одна — единственный выживший ребёнок, на котором чудом не осталось ни единой царапины.
Она не помнила. Ничего не помнила о той аварии. Как ни пытайся, воспоминания не приходили. Но даже не помня, она почему-то была твёрдо убеждена в одном...
Папа и мама тогда защитили её.
Они сделали всё, чтобы спасти свою единственную дочку, чего бы им это ни стоило.
И ради этого папа с мамой умерли.
А она осталась жить. Совсем одна.
И порой её грызла мысль: зачем они это сделали? Лучше бы Рюко погибла вместе с ними. Ей следовало умереть там, в той машине, обняв папу и маму. Тогда бы ей не было так невыносимо одиноко. Она бы не стала обузой для дедушки с бабушкой, не заставляла бы их страдать. Не принесла бы никому столько хлопот и боли.
Наверное, она действительно должна была умереть в тот день.
Она никогда и никому об этом не говорила. Да и язык бы не повернулся такое озвучить — она прекрасно понимала, что подобные мысли греховны и неправильны. И всё же ничего с этим не поделать.
Она плохой, никчёмный ребёнок.
«Может, нам с тобой, Тоби, и правда лучше больше не встречаться. Мне почему-то так кажется. Наверное, так будет правильнее».
Зато Моника сейчас рядом с ним. Как же ей повезло. Монике.
Рюко так не хотелось завидовать, но мысли лезли в голову сами. Как эгоистично. Скорее всего, с Тоби они больше не увидятся. Да и зачем ему встречаться с такой, как она? Ему будет лучше без неё.
Поэтому хорошо, что они расстались. Так даже лучше. Не нужно лишних надежд. Нельзя позволять себе хотеть этой встречи. Папа и мама тоже исчезли в один миг, и она ничего не помнит о том дне — ни единой детали. Как отрезало. А ведь она так долго верила, что они когда-нибудь вернутся. Где-то на краю сознания жила глупая уверенность: ну не могут же они уйти насовсем. Ей так хотелось их увидеть. Чтобы папа был рядом, и мама... и она. Чтобы они снова были втроём, ведь тогда это был бы самый лучший день...
— ... Лучший день.
Рюко испуганно вздрогнула и завертела головой по сторонам. Ей показалось, что она произнесла это вслух. Но, видимо, вышло совсем тихо — даже сосед по парте ничего не заметил.
В голове завертелся какой-то смутный обрывок воспоминания. Лучший. Самый лучший. Лучший день в жизни. Совершенно обычные слова. Но от них почему-то болезненно защемило в груди.
Харимото-сэнсэя у доски уже не было. Утренний классный час как-то незаметно подошёл к концу. Рюко пропустила мимо ушей абсолютно всё, что говорил учитель. Поступать так было нельзя, но... какая разница? Как-то наплевать.
— Ую-ю-ю...
Чину на плече жалобно заскулила.
Лучший. Самый лучший. Лучший день в жизни.
— Ни-и-у... Кю-у... Тия-а-а...
Рюко скосила глаза на правое плечо. Зингай шумел не на шутку. «Пожалуйста, потише, Чину. Перестань».
«Чину...»
«Что это с тобой?..»
Из её крошечной пасти...
Из глубины рта Чину что-то медленно выползало. Оно протискивалось наружу, бугристое и живое, судорожно шевелясь.
Несмотря на микроскопические размеры, удавалось распознать в этом лицо.
Человеческое лицо.
Лицо Рюко.
— Хочу есть, — отчётливо произнесло крошечное подобие Рюко. — Я хочу съесть ещё больше.
Вот что оно говорило.
Маленькая Рюко — настоящей Рюко.
— Накорми меня, Рюко.

Комментарии

Загрузка...