У подножия горы в деревне Линьцзя четыре ветхих старых дома резко бросались в глаза.
На фоне живописного пейзажа, где закатные облака плыли в вышине бок о бок с одиноким диким гусем, а кукурузные поля сливались на горизонте с бескрайним небом, Линь Чуи сидела на пороге. Подперев подбородок ладонями, она отсутствующим взглядом смотрела туда, где у подножия горы терялась дорога.
Она проголодалась, а бабка Ма перед уходом в поле заперла кухню на замок.
Уходя, она оставила ей лишь одно яйцо да две паровые лепешки из грубой муки величиной с кулак.
Одну на завтрак, другую на обед, а яйцо — чтобы подкрепить силы.
Линь Чуи достала яйцо из рукава, покрутила перед глазами, а затем со вздохом спрятала обратно.
Эх, бедный ее младший братец... Лучше приберечь для него.
Солнце уже садилось за гору. Линь Чуи вытянула шею: на самом краю дороги показался чей-то силуэт.
Первым, шагая в лучах заходящего солнца, вернулся ее старший дядя, Линь Юнмао, который работал в городе.
После того как ушел из жизни старый глава второй ветви семейства Линь, дядя оставался единственным, кто умел с самым невозмутимым видом довести бабку до того, что она начинала прыгать от злости.
Нельзя сказать, чтобы он был законченным эгоистом, просто унаследовал от покойного старика твердое убеждение, что мужчины превыше женщин. К тому же, будучи старшим сыном, он дольше всех подвергался дедовскому внушению.
Как и покойный дед, все самое лучшее он вечно норовил утащить в старшую ветвь семьи Линь. Настоящий предатель в собственных рядах — телом здесь, а душой там.
Подойдя к воротам, Линь Юнмао заглянул во двор:
— Чуи, а бабка твоя с остальными еще не вернулись?
Линь Чуи безучастно кивнула и проводила взглядом дядю, который тут же развернулся.
— Тогда я пойду к твоему старшему дедушке, погляжу, как там.
Когда он уходил, Линь Чуи заметила, что у него за поясом что-то топорщится. Она не знала наверняка, что там, но заподозрила, что это кисет с табаком.
На днях она слышала, как Чжоу-ши ворчала, что у старшего дедушки закончился табак.
Табак стоил дорого, и старику было жалко денег.
И надо же, ее старший дядя сразу об этом позаботился.
Честно говоря, она порой сомневалась: а не перепутали ли ее горе-дядю в младенчестве? Уж не из старшей ли он ветви на самом деле?
Вторым вернулся Линь Юнсинь — ее восемнадцатилетний четвертый дядя, который прилежно учился в академии.
Линь Чуи прищурилась, и уголки ее губ поползли вверх: этот дядя всегда приносил ей что-нибудь вкусненькое.
И правда, завидев сидящую у ворот Линь Чуи еще издали, Линь Юнсинь помахал ей рукой.
Подойдя ближе, он достал из рукава небольшой сверток из промасленной бумаги и протянул ей.
— Проголодалась, Чуи? На, перекуси поскорее.
Линь Чуи развернула бумагу и тут же расплылась в широкой улыбке: внутри оказался мясной баоцзы!
За это Линь Чуи и любила четвертого дядю: он не был зашоренным сухарем и умел приспосабливаться к обстоятельствам.
Чтение священных книг не высушило ему мозги. Хоть он уже и сдал экзамен на степень сюцая, но не стыдился подрабатывать переписыванием книг в лавке, чтобы помочь семье.
— Спасибо, четвертый дядя! — Линь Чуи скромничать не стала и сразу откусила огромный кусок.
Ее щеки раздулись, и она принялась с удовольствием жевать, точь-в-точь как маленький хомячок.
— Бабушка с остальными еще не вернулись?
Линь Чуи кивнула и, немного помолчав, добавила:
— Сестра Цуй'эр говорила, что они задержатся.
Линь Юнсинь кивнул и, взяв ее за руку, повел во двор.
— В поле я уже не пойду, давай лучше приготовим ужин.
— Бабушка заперла кухню.
Линь Юнсинь замер, затем перевел взгляд на пустой чан для воды.
— Тогда я схожу за водой. Посиди во дворе, никуда не уходи.
Линь Чуи, продолжая жевать пирожок, послушно уселась на каменную скамью во дворе, куда указал дядя.
Линь Юнсинь взял ведра и вышел за ворота. Во дворе снова воцарилась тишина.
Вскоре из-за задней калитки приковыляли две собаки — рыжая и черная.
Почуяв запах мясного пирожка, они принялись кружить вокруг Линь Чуи, жалобно поскуливая.
Но стоило девочке строго зыркнуть на них, как обе собаки мгновенно присмирели и, понурив головы, уселись по бокам от нее.
Линь Чуи ткнула пальцем в лоб черного пса, поражаясь про себя, как быстро тот растет — даже сидя он уже был выше Дахуана.
Когда Дахуан только притащил его домой, бабка знатно повздорила с двоюродной бабушкой из старшей ветви.
У той дома жила огромная овчарка, списанная со службы в управе, которая как раз незадолго до этого принесла приплод.
Увидев, что Дахуан привел черного щенка, та подняла крик, заявляя, что это ее собака.
И даже утверждала, будто уже и кличку ему дала — Сяохэй.
Однако среди ее щенков не было ни одного чисто-черного, да и по возрасту они не подходили, так что спор сошел на нет.
Позже бабка, которой вся эта возня изрядно надоела, назвала пса Дабаем.
Вот только никто в семье не догадывался, что этот зверь на самом деле был волком.
Причем волком с весьма странными наклонностями. По крайней мере, за две свои жизни Линь Чуи еще ни разу не видела волка, способного за один присест сгрызть три кочана сырой пекинской капусты.
Как говорится, волк за тысячу ли пробежит, чтобы мяса поесть, а собака — чтобы дерьма отведать.
Но эти двое в их доме уплетали капусту, редьку и фасоль.
Они ели любые овощи, какие только могли найти, причем как сырыми, так и вареными.
Разумеется, таскали они их с чужих огородов, поэтому бабка помалкивала.
А может, эти двое просто были достаточно сообразительными и понимали: покусись они на хозяйские грядки, в следующий раз на обеденном столе окажутся они сами.
Пирожок был небольшим, и Линь Чуи управилась с ним в несколько укусов. Посмотрев на пустую промасленную бумагу в руках, она вздохнула.
В прошлой жизни она хоть и жила отшельницей со своим стариком в глухих лесах, но голода никогда не знала. Из трех ежедневных приемов пищи как минимум в двух обязательно было мясо.
Позже, когда она достигла стадии Золотого Ядра, то уходила в медитацию на три-пять лет и голода вообще не чувствовала.
К тому же, пока старик медитировал, постигая дао, она частенько сбегала с горы, чтобы вволю погулять по шумным, сияющим неоном мегаполисам. Правда, по возвращении ее неизменно ждала хорошая трепка.
А потом старик вознесся. В бескрайних лесах она осталась совсем одна, и ее поглотило одолевшее одиночество.
Должно быть, именно тогда в ее душе зародилось смятение. Она стала торопить события в самосовершенствовании, отчаянно желая отыскать единственного близкого человека в этом мире.
Используя сокровища, оставленные стариком, она стремительно прорвалась на стадию Зарождения Души: начальный этап, средний, великое завершение... И в конце концов ее насмерть поразило молнией при попытке перейти на стадию Трансформации Божества.
Двенадцать грозовых разрядов толщиной с бочку обрушились на нее один за другим. Тело обратилось в прах, а путь прервался.
Она и сама не понимала, почему ее душа не рассеялась, а перенеслась в эту вымышленную эпоху, вселившись в тело трехлетней крохи.
Она помнила, что, когда она здесь очутилась, душа прежней девочки уже покинула тело, так что это нельзя было назвать насильственным захватом.
Да и сил у ее поврежденной души на подобное попросту не хватило бы.
Но по какому-то невероятному совпадению она идеально прижилась в этом теле, словно оно изначально принадлежало ей.
Раны души нельзя исцелить за один день. К тому же та девочка тяжело заболела и испустила дух прямо по дороге в городскую лечебницу.
Когда Линь Чуи заняла это тело, лекарь предупредил, что из-за непрекращающегося жара у ребенка может пострадать мозг.
Последствия были очевидны: она могла остаться дурочкой.
В этом и заключалась ее связь с Линь Юнсинем. В то время тринадцатилетний дядя как раз сдавал экзамены.
Бабка лично поехала сопровождать его, забрав с собой все семейные сбережения.
Из-за этого болезненная от рождения девочка лишилась возможности вовремя получить помощь.
Бабку за это до сих пор грызла совесть. Хоть она и не признавала этого вслух, но за прошедшие пять лет Линь Чуи не заставили сделать ни единой домашней работы.
Что касается еды, к ней относились так же, как к мальчишкам: если взрослые были сыты, то и она не голодала.
А ведь Цуй'эр из старшей ветви уже с шести лет ходила в горы собирать дикие травы вместе с Лю-ши.
Любимой поговоркой бабки всегда было: «В нашем доме бездельников не кормят».

Комментарии

Загрузка...