Арсена окончательно смирилась. Она ничего не могла поделать.
[Даже Розалин, казалось, потеряла к ней всякий интерес и больше не искала встреч. Арсена осталась совершенно одна, изолированная в стенах огромного графского особняка.]
[И всё же у неё оставались свои обязанности. В строго отведённые часы Катарини насильно тащила Арсену в храм. Девушка служащим олицетворением живой милости и благословения Бога, ей напоминали об этом в каждый миг её жизни.]
Находясь под тенью священника, воспевавшего милосердие графа и графини, и пред лицом их лицемерного семейства, Арсена стояла на краю пропасти, с которой не могла упасть.
Даже когда её тошнило до такой степени, что внутренности выворачивало наизнанку, бежать было некуда.
[Ей оставалось лишь сносить всё и терпеть.]
Когда тошнота подступала к самому горлу, Арсена зажмурилась и мысленно возвращалась в своё единственное убежище.
Заброшенная земля, куда никто не приходил. Одинокое раскидистое дерево на холме, скрывавшее её в густой кроне. И…
“Все закончилось.”
Услышав незнакомый, но до странности знакомый голос, Арсена вздрогнула и резко подняла голову, озираясь по сторонам.
Служба подошла к концу, и прихожане хлынули к выходу, подобно отливу, за исключением одного человека, которого здесь быть никак не должно.
“А ты подросла.”
[Это был тот самый мужчина, которого она встретила когда-то на том самом холме.]
[Человек, лишивший её единственного островка спасения от жестокого мира.]
Мужчина, являвшийся в её сны каждую ночь и приносивший кошмары, тихо улыбался своими алыми глазами.
На нём было то же самое белое одеяние, что и в день их первой встречи.
“Как ты…”
Арсена ощутила липкий, смутный страх от одной мысли о том, что рядом находится тот, кто знает её прошлое.
[Здесь, в этих стенах, она обязана была оставаться лишь безымянной сиротой.]
[Она должна была быть живым доказательством милосердия графской четы и Господней благодати, выставляемым напоказ перед всеми. В этом заключалась её единственная ценность.]
“Думаешь, теперь у тебя получится сбежать?”
[Что он имел в виду?]
Арсена не могла взять в толк.
[В отличие от лиц других людей, выражавших понятные эмоции, его лицо, всегда скрытое за маской вежливой улыбки, невозможно было прочесть.]
Однако её тело инстинктивно почувствовало смертельную опасность и задрожало, как осиновый лист.
На мгновение широкие белые костяшки его пальцев показались ей крюками, готовыми затащить её на самое дно ещё более глубокой трясины.
[Ей было дико страшно.]
Запястье, которое он когда-то сжал до хруста, отозвалось пульсирующей фантомной болью.
“Это в последний раз.”
С его алых губ слетели непостижимые, зловещие слова. Арсена отчаянно вцепилась влажными ладонями в подол юбки.
“Меня… Меня, должнo быть, ждёт семья.”
“А-а… Вот как? Что ж, иди.”
[Это не могло быть правдой.]
[Одно то, что он отпустил её, оставив одну, уже говорило об обратном.]
Но несмотря на неловкую ложь Арсены, мужчина лишь широко улыбнулся, словно был искренне доволен её ответом.
“Ещё увидимся.”
Он даже помахал ей рукой, слегка подтолкнув Арсену в спину.
Ощутив холодок, коснувшийся её кожи, девушка вырвалась из своего кошмара. Её маленькое сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди.
Она подумала, что это был лишь сон, очередной из тех кошмаров, что преследовали её по ночам.
Лишь намного позже она осознала истинный смысл его слов. Когда всё уже началось. И исправить ничего было нельзя.
***
После того как Арсену выпустили из Комнаты покаяния, Розалин зажала уши и зажмурила глаза.
Она совершенно не могла смотреть Арсене в лицо.
Девушка, пережившая целых десять дней в этой мрачной комнате, просто не могла оставаться в здравом уме.
[Никто прежде не выдерживал такого срока.]
[Розалин ведь не хотела этого.]
[Она была всего лишь ребёнком, до смерти напуганным сложившейся ситуацией.]
Слабой и юной девочкой.
[А потому в том, что Арсену неверно поняли и заперли в Комнате покаяния, совершенно не было её вины. Она ведь ничего не сделала!]
Розалин повторяла это себе сотни раз, каждый раз отворачиваясь при виде Арсены.
[Это было похоже на страх взглянуть на птицу, которая с размаху ударилась о стену и упала: жива ли она?]
[Жутко и тревожно, но ведь это не её вина.]
[Встреча со стеной - чистая случайность. То, что всё так сложилось, просто стечение обстоятельств.]
[Розалин всего лишь бросила драгоценность, а Арсена всего лишь её подняла. Всё, что произошло дальше…]
[Розалин к этому непричастна. А значит, и ответственности на ней нет. Никто так не подумает. Даже сам Бог, в которого она верила.]
[… Но так ли это было на самом деле?]
На мгновение запутавшись в своем поверхностном чувстве вины, Розалин увидела Арсену.
В заброшенном саду.
[Точно так же, как и в тот день, она сидела среди полыни и сорняков с потрепанной книжкой в руках, невероятно похожая на жалкую Сайру.]
Розалин ощутила облегчение.
[Упавшая птица не умерла. Её крылья были лишь сломаны, но она была жива. И при этом выглядела удивительно отрешённой. Всё такой же прекрасной.]
И тогда Розалин охватила злость.
[Почему Арсена не подбежала к ней, не заставила выслушать?]
[Почему не просила развеять это проклятое недоразумение? Ведь только Розалин могла стать её единственным спасением!]
[Почему? Ну почему же?!]
Глядя на Арсену, которая даже увязая в глубокой, невылазной выгребной яме не удостоила её взглядом, Розалин чувствовала, как в ней закипает глухой гнев.
[Насколько глубоко этой девке придётся погрузиться в грязь, чтобы эти прозрачно-синие глаза наконец уставились на неё?]
Осуждение и молва вокруг Арсены лишь нарастали. Несмотря на приказ молчать, даже слуги в графском поместье тыкали в неё пальцами.
[Неблагодарная тварь. Грязная воровка.]
Розалин не ощущала никакой вины.
[Она просто ничего не делала, как и прежде. В конце концов, не она ведь совершила грех. Но даже когда с каждым днем слухи становились всё мрачнее, Арсена так и не пришли к ней за помощью.]
[Почему? Ну почему же?!]
Розалин даже думала, что лучше бы она была на месте Морфеуса.
[Ведь когда он тащил Арсену в Комнату покаяния по причинам, которые даже Розалин казались дикими, эти синие глаза бушевали от бури эмоций. Какими бы эти эмоции ни были.]
[Да. Морфеус скоро уедет. Чтобы унаследовать герцогский титул своего бездетного дяди, он должен был отправиться на рыцарскую службу.]
[И когда этот момент настанет, Арсена станет полностью её. Отец уехал наводить порядок в дальних землях и не возвращается, матушка с утра до ночи занята уходом за садами Фелиты, Розалин была уверена, что никто не сможет ей помешать.]
Она ждала этого часа с тем же трепетом, с каким ждут редкого драгоценного камня.
Ждать пришлось недолго.
Морфеус уехал даже раньше, чем предполагалось.
[Бог снова исполнил её заветное желание.]
Как только Морфеус исчез за воротами, Розалин тут же вытащила Арсену из сырого сада и приставила к себе.
[Раз уж у неё не могло быть доброй старшей сестры, о которой она мечтала, она просто вылепит её сама.]
Так думала Розалин с чисто детским, эгоистичным упрямством.
***
Так прошло десять лет.
Исполнилось ровно десять лет с тех пор, как Арсена впервые переступила порог графского дома.
Теперь она была похожа на обыкновенную служанку, выполнявшую всю самую черную работу и прислуживавшую Розалин.
Нет, скорее она не принадлежала ни к какому миру. Из-за того, что она носила гордое имя Катарини, она не могла смешаться со слугами.
Благородная, но при этом ничтожная аристократка. Арсена всегда оставалась абсолютно одна.
“Почему ты пришла одна, няня? Где моя сестра?”
“Она сказала, что пошла греть воду для умывания. А что вы ищете с самого утра, молодая госпожа?”
Няня поспешно перевела тему, услышав резкий, капризный голос Розалин.
В ответ на её вопрос Розалин с досадой швырнула подушку на пол.
“Мои серьги!”
“Те, что с рубинами?”
“Да! Их нет!”
У няни пересохло во рту, когда Розалин плюхнулась на кровать.
[Эта ситуация повторялась уже бесчисленное количество раз. И ни разу она не закончилась добром.]
С того самого дня Розалин, ставшая невероятно чувствительной и подозрительной к своим драгоценностям, переворачивала весь дом вверх дном и обвиняла невинных слуг, стоило ей лишь что-то потерять.
[Не так давно, когда пропала брошь, молодой служанке едва не отрубили кисть руки. И если бы Арсена вовремя не нашла её…]
Няня зажмурилась от воспоминания, от которого до сих пор стыла кровь.
“Это наверняка та девка-служанка снова за своё взялась! Вот поэтому я и говорила тебе пускать в комнату только сестру!”
Несмотря на то, что Розалин якобы потеряла память о той детской краже, графиня поморщилась, когда узнала, что Арсена постоянно находится рядом с её дочерью.
Однако няня думала иначе.
[Наблюдая за Розалин с самого её младенчества, она не могла не знать правды.]
Няня до сих пор отчетливо помнила бледное, перепуганное лицо Розалин, когда та очнулась от горячки и услышала историю Арсены.
[Ей было всего пять лет. Точно такое же выражение лица у неё было, когда она отчаянно пыталась спрятать испачканную простыню. Лицо ребенка, куда больше озабоченного тем, как скрыть свою ошибку, чем раскаянием.]
[Такое выражение не забывается даже спустя долгие годы.]

Комментарии

Загрузка...