Дата выхода оригинала: 05.01.25
Если правило единогласия сменится простым большинством, кардинал де Маре уже не удержит оборону. У него оставалось одиннадцать голосов, а чтобы остановить противника, требовалось четырнадцать.
На вопрос, есть ли способ избежать поражения, он ответить не смог.
— Если... победит Арканделле, вам вряд ли удастся уцелеть, Ваше Высокопреосвященство, — осторожно продолжил Правартье. — Искоренение чёрной магии... разве не в этом он мастер?
Кардинал Арканделле не примыкал ни к староверам, ни к реформаторам. Если уж определять его лагерь, то это была новая сила.
Известность он снискал на волне противодействия апостолу Ассерето и упрочил своё положение, карая еретиков. У Арканделле не было своей фракции, и, чтобы обрести политический вес, ему требовалось показать силу. Низложить главу архиепархии Сан-Карло по обвинению в ереси и посадить на его место собственного ставленника — лучшего начала для нового папы нельзя было и желать.
— Если вы готовы пойти на этот риск, я не смогу вас отговорить. Да и кто сможет, когда престол так близок? Однако... Разве у вас нет семьи, Ваше Высокопреосвященство?
Семья.
Официально семьёй клирика могли признаваться разве что родители и родной дом, но Правартье имел в виду совсем другое.
Он и сам долгие годы держал при себе одну любовницу, от которой у него были дети. Выходец из знатнейшего рода, он открыто ввёл женщину в родовое гнездо: она растила пятерых детей и жила там полноправной хозяйкой, на положении законной невестки.
Но де Маре и Правартье были редким исключением. Священнику полагалось вовсе не иметь женщин. Если же любовница и появлялась, связь редко длилась дольше двух-трёх лет — к ней старались не привязываться и держали на расстоянии. А если на свет появлялись дети, те, у кого было сердце, отсылали их подальше, а бессердечные отдавали в монастыри, где они росли послушниками на правах безродных сирот. Иметь нескольких детей от одной женщины и годами держать её возле себя считалось чем-то из ряда вон выходящим.
— Если... если вы проиграете голосование, Ваше Высокопреосвященство, на дно утянут и вашу семью.
Костёр. Столбы. Привязанные к ним юные девушки.
Истошные вопли родных и ликующая толпа.
— Ваша младшая дочь проявляет незаурядные таланты, а старшая, насколько мне известно, удачно вышла замуж и ведёт спокойную семейную жизнь...
Изабелла нажила бесчисленных врагов по всему Сан-Карло, но и у Ариадны хватало недоброжелателей. Все они были бы счастливы увидеть, как дочерей рода де Маре возводят на костёр.
По спине кардинала пробежал мороз.
— Если вас объявят причастным к чёрной магии, вам не уберечь незамужнюю младшую дочь. Да и старшую родственники мужа вряд ли смогут защитить.
Как иностранец, Правартье допускал неточности, но в главном не ошибся.
Муж Изабеллы ни за что не станет её защищать. Муж Ариадны приложит все силы, но сделать принцессой дочь кардинала, низложенного за чёрную магию, он не сможет при всём желании. Самое большее, на что способен даже самый порядочный мужчина, — до конца дней держать её при себе тайной любовницей.
Ладони Симона де Маре стали липкими от пота.
Всё это время он упорно сжимал губы, но теперь всё же заговорил сорванным голосом. Вот только к выводу пришёл совсем не тому, какого ждал собеседник.
— Если я... если я отступлюсь, Арканделле всё равно не оставит меня в живых.
Если поражение ведёт на костёр, отступать нельзя, даже когда исход уже ясен. Де Маре вспомнил ясное лицо младшей дочки, которая вручила ему собственноручно собранный узелок и верила в успех его великого дела. Он вспомнил и старшую, от которой давно не было вестей. Ради них он не смел сдаваться.
Правартье едва заметно улыбнулся:
— Это если бы понтификом стал Арканделле.
Кардинал де Маре непонимающе уставился на него.
— Мы намерены возвести на престол Его Высокопреосвященство кардинала Боргонью. Он держится золотой середины, ни к кому не примыкает и потому внушает доверие. [1]
— Но если говорить об умеренном крыле, разве первым на ум приходите не вы? Отчего бы вам самому... — Симон де Маре осёкся на полуслове.
Правартье был самым молодым среди кардиналов и получил сан совсем недавно. Самому ему претендовать на престол, разумеется, было бы трудно. Как и предполагал де Маре, за его предложением стоял закулисный интерес.
Епархия Арканделле находилась в королевстве Гредо — глухом, маленьком и бесплодном краю среди горных хребтов. Не зря он подался в инквизиторы: казнил «ведьм» с «бесами» и конфисковывал всё их имущество.
К счастью или к беде, архиепархия Кастельехар, принадлежавшая кардиналу Боргонье, располагалась по соседству. Стань Боргонья папой, Арканделле наверняка перевели бы с повышением на освободившуюся кафедру, а то и отдали бы под его начало обе территории сразу.
— Земли кардинала Боргоньи и кардинала Арканделле граничат друг с другом, — заметил Правартье. — И в обмен на уступку Арканделле сможет заполучить соседнюю архиепархию. Договориться об этом они вполне способны.
И главное: Боргонье было под восемьдесят. Жить ему оставалось недолго. По меркам Центрального континента никого бы не удивило, скончайся он прямо завтра.
Правартье слабо улыбнулся:
— Похоже, кардинал Арканделле рассчитывает, что на следующем конклаве коллегия будет к нему куда благосклоннее.
Нынешний конклав на самом деле был пиром, приготовленным специально для кардинала де Маре. И расчёт Арканделле был вполне оправдан.
С другой стороны, это значило, что второй попытки у де Маре уже не будет. И он сам прекрасно об этом знал.
— У меня... у меня уже не будет другого шанса.
— Потому мне и неловко призывать вас уступить дорогу, — низким голосом отозвался Правартье.
Но переговоры Боргоньи с Арканделле зашли уже достаточно далеко. Договорённость пока не скрепили, но если эти двое объединятся, де Маре перестанет быть партнёром для торга. Он превратится в жертву, которую просто растерзают и сметут с пути.
Сейчас с ним встретились лично и предложили отступить с миром. В следующий раз никаких встреч не будет. К нему даже не станут заходить — пойдут прямо к его фракции и попытаются перетянуть одного-двух человек.
И тогда Симона де Маре ждёт полный крах.
— Подумайте о семье, Ваше Высокопреосвященство, — тихо произнёс Правартье.
Он был прав. Если к власти придёт Арканделле, особняк де Маре охватит пламя.
Первым делом кардинал подумал об Ариадне.
Перед Богом она была женой Альфонсо, но для мира оставалась лишь дочерью кардинала де Маре. Принц... был порядочным мужчиной. Хорошим человеком. После разговора с Биттельбауценом де Маре остро это осознал. Но быть хорошим человеком и делать невозможное возможным — вещи совершенно разные. [2]
Если бы Симон де Маре был приближённым Альфонсо, то при виде разъярённой толпы, явившейся за дочерью кардинала-чернокнижника, он сам посоветовал бы принцу молчать и делать вид, будто он её не знает. Овдовел, снова стал завидным женихом — и никаких хлопот с разводом. Разве не идеальный расклад?
А ещё оставалась Изабелла. Кардинал прекрасно знал: пусть со стороны и казалось, что они помирились, старшая дочь так и не открыла ему своё сердце.
Вылитая мать.
И в том, что выбрала мужа, которым была недовольна, она была точным слепком Лукреции. И... в том, что этот муж не станет её защищать, а бросит, — тоже.
Муж Изабеллы, Оттавио де Контарини, ни за что не вступится за свою жену.
Кардинал де Маре вспомнил разговор с покойным папой Людовико.
«Когда близится смертный час, я просто за всё благодарен. Просто благодарен — и прошу за всё прощения».
Истинно так.
Слова Людовико теперь пробирали до костей.
Кардинала переполняла благодарность к Ариадне, впустившей его в свою жизнь, хотя сам он для неё ничего не сделал. В детстве он её даже за крошечную ручонку ни разу не держал... И лишь теперь впервые услышал от неё «папа».
Проиграй он это голосование — и девушка с алебастровой кожей, так и не успев расцвести, обратится в пепел и дым костра.
Об Изабелле и говорить нечего. Муж вышвырнет её за порог, и если она не отправится прямиком на эшафот, то сгинет, скитаясь по улицам. Умереть сразу, избежав надругательств, для неё было бы величайшим благом — старшая дочь родила ребёнка, но её ослепительная красота ничуть не увяла. Когда судьба благосклонна, женская красота служит грозным оружием. Но без надёжного заступника она превращается в смертоносный яд, убивающий собственную хозяйку.
Симон де Маре покачал головой.
Теперь он чувствовал вину даже перед Ипполито — главным виновником всей этой беды. Если бы он сам, как отец, проводил с ним время, а не бросал мальчишку на мать под предлогом вечной занятости, вырос бы этот паршивец таким испорченным?
И на что он надеялся, обрекая меня на гибель? Что будет делать, когда меня не станет?
В конце концов он подумал и о покойной Лукреции. Впервые заглянув в её дневник, кардинал пришёл в ужас. Судя по записям, счастливая семья существовала лишь в его собственном воображении. Было время, когда Лукреция содрогалась от каждого его прикосновения.
Но и тебе... пришлось вытерпеть многое.
Перед лицом неминуемого поражения и смерти былая злость показалась пустой. Как же тяжело ей было! Стать женой мужчины, которого ненавидишь, рожать детей от того, к кому противно даже прикоснуться, и натягивать фальшивую улыбку, лишь бы спрятать отвращение. Если всё это было лишь притворством, Лукреция должна была получить хоть одну награду от Театральной ассоциации актёров Центрального континента.
Симон де Маре пришёл к выводу, который оказался на редкость близок к правде: вряд ли она ненавидела абсолютно всё. Наверняка среди улыбок, подаренных ему за долгие годы, хоть несколько были настоящими.
Кардинал пытался переварить горькую мысль: проигрывать ему никак нельзя, но если дело дойдёт до голосования простым большинством, поражение почти неизбежно.
И в этот миг кардинал Правартье сделал предложение, от которого невозможно было отказаться:
— Ваше Высокопреосвященство, кардинал Боргонья обещает, что, взойдя на папский престол, предаст всё дело о чёрной магии полному забвению.----------------Прим. перев.:[1] Родриго Боргонья (로드리고 보르고냐) из «испанской» епархии (Кастельехар в королевстве Гредо) — прямая пасхалка к Родриго Борджиа (папе Александру VI), но характер Боргоньи выстроен как инверсия. Борджиа в массовой культуре — архетип папы-интригана: непотизм, отравления, распутство, безграничные амбиции, дети-кардиналы, яды в перстнях (именно такой перстень-табакерка был у Людовико в главе 421). Боргонья же — его противоположность: доживший до глубокой старости кардинал, держащийся золотой середины.[2] «Мужчина, способный сделать невозможное возможным» — лейтмотив Альфонсо (см. главу 274).Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...