Дата выхода оригинала: 22.12.24
Оставив позади короля и его «невестку», Ариадна покинула великий собор Сан-Эрколе и с помощью Альфонсо поднялась в карету.
Пока экипаж катил к особняку де Маре, она мысленно подсчитывала дни.
Альфонсо обратился к ушедшей в свои мысли Ариадне:
— О чём задумалась?
— О том, сколько дней займёт конклав.
Конклав — закрытое собрание коллегии кардиналов, на котором избирали нового папу, — завершался лишь тогда, когда решение принималось единогласно [1]. Но добиться этого, само собой, было нелегко.
В прошлом уже бывали конклавы, которые тянулись до нелепости долго: самый затяжной продлился два года, восемь месяцев и одиннадцать дней. Когда конклав затягивался до такой степени, возникало слишком много проблем. Поэтому Святой Престол раз за разом менял правила, стараясь ускорить принятие решения.
Самой действенной мерой стало ограничение рациона, введённое собором в Витербо. Невзирая на яростное сопротивление, там продавили беспощадную реформу: если спустя неделю после закрытия дверей папа так и не был избран, строжайше запрещалось вносить в зал заседаний любую еду, кроме скудного пайка из хлеба и воды.
Новое правило заметно сократило длительность конклавов. И всё же, если разногласия оказывались слишком глубокими, кардиналы голодали, но упорствовали до последнего.
Не так давно провели ещё одну реформу: вместо одного голосования в день решили устраивать два — утром и после полудня. Это должно было подстегнуть сам ход обсуждений.
Однако, несмотря на все эти ухищрения, с уверенностью сказать, когда именно завершится конклав, по-прежнему было трудно.
Альфонсо неспешно потянулся, расправляя плечи.
— Полагаю, Его Высокопреосвященство освободится куда быстрее, чем ты думаешь.
Он нарочно держался куда беспечнее обычного. Ему не хотелось, чтобы Ариадна попусту накручивала себя — всё равно ответа на её вопрос сейчас не было.
— Обычно говорят о неделе, но в этот раз разногласий ведь нет. Дня два? Три? — заключил Альфонсо.
Если конклав завершался за неделю, считалось, что решение приняли на редкость быстро. Даже если всё шло гладко, как правило, на избрание папы уходило около двух недель.
Он ведь назвал такой короткий срок, чтобы подбодрить меня.
Ариадна слабо улыбнулась.
— Спасибо, — произнесла она и нежно потёрлась о него щекой.
Альфонсо пожал плечами, словно и понятия не имел, за что его благодарят. Если Ариадну тревожил конклав, то самого принца беспокоили выходки отца. И сегодня его собственная тревога давала о себе знать особенно остро.
— Его Величество сегодня был мрачнее обычного. Что-то случилось?
— Да пустяки, — ответил Альфонсо, гладя её по волосам.
Говорить об этом ему не хотелось. Если Ариадна выражала доверие и любовь тем, что впускала его в свои переживания, то Альфонсо не желал взваливать собственные заботы на любимую женщину [2].
Но его ответа не хватило, чтобы изгнать беспокойство из её зелёных глаз. Его жена — да, именно жена — была слишком чуткой, чтобы жить безмятежно, и слишком умной, чтобы дать себя провести. Теперь, хочешь не хочешь, им предстояло подстраиваться друг под друга.
Наконец Альфонсо неторопливо ответил:
— Я отказался помогать со смотром. А ещё недавно встречался с одним иностранным кардиналом — вот король и злится.
Когда закончился собор и весь Сан-Карло в суматохе готовился к конклаву, Альфонсо встретился с кардиналом Биттельбауценом из архиепархии Анхайм — земель близ Штернхайма. Прежде всего принц хотел узнать, как поживает великий герцог Ольденбург.
Подозревающий всех и вся Лео III, однако, решил, что это была вовсе не неформальная встреча и не дружеская услуга по передаче письма. Старый король твёрдо верил: его деятельный сын встретился с иностранным прелатом один на один, чтобы выстроить собственные дипломатические связи в обход отца. За этим явно должна была крыться какая-то интрига.
Ариадна обеспокоенно спросила:
— Разве стоило тебе сегодня приходить? Зачем зря задевать Его Величество...
— Мой тесть входит в конклав, — Альфонсо твёрдо оборвал её опасения. — Разумеется, я должен был прийти.
Здесь компромисс был невозможен. Пойти на уступки можно было в других вопросах.
Он уже потянулся было поцеловать её, но карету ощутимо тряхнуло. Воспользовавшись моментом, Альфонсо намеренно подался вперёд и прильнул лицом к шее Ариадны.
Коснуться не губ, а нежной кожи шеи — против такой уступки он ничуть не возражал.
— Ай... — Ариадна повернула голову в сторону и попыталась от него ускользнуть.
Но Альфонсо лишь крепче перехватил её сильной рукой:
— Ты что, собственного мужа отталкиваешь?
Муж. Весомое слово.
Пока Ариадна медлила, не в силах снова отстраниться, колесо наскочило на камень, и карету тряхнуло уже всерьёз. Пол экипажа словно подбросило, девушку качнуло, и от резкого толчка она ударилась щекой о стенку.
— Ай!
— Осторожнее, — тут же отозвался Альфонсо.
Подхватив Ариадну, он пересадил её к себе на колени — лицом к лицу.
— Здесь слишком трясёт. Лучше так.
Альфонсо слегка покраснел. Он пытался казаться совершенно невозмутимым, но тщетно: даже сквозь множество слоёв ткани Ариадна отчётливо чувствовала, как напрягся низ его живота.
— И вы уверены, что причина лишь в тряске, Ваше Высочество? — с преувеличенной учтивостью поинтересовалась она [3].
— Надо же, раскусила, — рассмеялся принц.
Не стоило Ариадне задавать этот вопрос: рука Альфонсо, окончательно отбросив показную благопристойность, принялась искать путь среди складок её одежды. Это было нестерпимо щекотно.
Ариадна залилась смехом и попыталась уклониться, извиваясь всем телом. Её соблазнительные формы вздрагивали в такт покачиванию кареты, и Альфонсо против воли судорожно сглотнул.
— И куда это потянулись ваши руки? Уж не слишком ли откровенно вы выдаёте свои намерения?
Альфонсо расплылся в безмятежной, совсем мальчишеской улыбке человека, искренне уверенного, что его просто невозможно не любить [4].
— А что, тебе не нравится?
Ариадна словно поперхнулась словами. Эта самоуверенность раздражала. Да, раздражала... но неприятно ей не было.
Как же иногда хотелось хоть раз сбить с него эту непоколебимую уверенность — вот только для неё у Альфонсо имелись все основания. Перед этой улыбкой Ариадна неизменно таяла.
Прочитав согласие на её лице, принц не стал тратить время на верхнюю шерстяную накидку — та и без того почти сползла и ничуть не мешала, — а сразу снял партлет, тонкий, как стрекозиное крыло [5].
— Не выношу, когда отец так на тебя смотрит.
Альфонсо был противен этот липкий, полный затаённой злобы взгляд Лео III. Будь в нём одна лишь чистая похоть — пусть и отвратительная сама по себе, — она не вызывала бы такого омерзения.
Проигравший соперник, изгнанный старый пёс. Трус, неспособный достойно принять поражение — смириться с выбором самой женщины [6]. Теперь, когда Альфонсо знал всю подноготную, отец и вовсе перестал казаться ему человеком.
Словно намереваясь стереть, изгнать с её кожи саму память о чужом взгляде, Альфонсо жадно целовал Ариадну, не оставляя на её обнажённых плечах ни единого нетронутого уголка.
Она застонала.
Тряска экипажа вносила диссонанс в ритмичную, дразнящую игру Альфонсо. От каждого толчка кареты накатывала такая острая волна наслаждения, что у Ариадны перехватывало дыхание. Казалось, она вот-вот лишится чувств. Но принц лишь крепче сжимал объятия, не позволяя ей шелохнуться.
Ощущения вспыхивали и взрывались ослепительным фейерверком — трудно было поверить, что к такому исступлению могут привести одни лишь прикосновения к коже.
Ей хотелось большего — куда большего. Но умолять его об этом прямо в карете... Нет, это значило опуститься на ступень ниже той грани стыда, что она ещё могла вынести. И Ариадна изо всех сил подавляла желание прильнуть к нему.
Сжатая в кольце его сильных рук, она не могла ни пошевелиться, ни ответить на его ласки — оставалось лишь принимать этот дерзкий напор, сбиваясь на прерывистые стоны.
— Ах, Альфонсо... умоляю...
Она и сама не знала, о чём молит: чтобы он отстранился или же...
— Просишь продолжить? — коснулся её уха низкий, глубокий голос. В его звучании тоже слышалась дрожь желания.
От этой горячей волны у самой шеи Ариадна коротко ахнула и затрепетала.
Не размыкая объятий, Альфонсо повысил голос и крикнул:
— Эй! Не правь сразу к особняку де Маре — сделай круг по городу! [7]
Если ехать от собора Сан-Эрколе до особняка де Маре напрямик, дорога в карете занимала от силы минут сорок. Вне всяких сомнений, Альфонсо задумал обогнуть город по окраинам, чтобы подарить им долгие, жаркие мгновения наедине.
В глубине души она желала именно этого. Казалось бы, тайная мечта сбылась без единой просьбы с её стороны — оставалось лишь радоваться. Но Ариадна, как прирождённая пессимистка, тут же погрузилась в тревожные раздумья.
Почему я не могу открыто сказать Альфонсо, чего хочу?
Ей было невыносимо стыдно показать, как сильно она его хочет. А точнее — страшно.
Альфонсо ни разу не заводил разговор о её бывшем женихе, но Ариадну это неизменно кололо [8]. В её памяти Чезаре из прошлой жизни накладывался на нынешнего. Близость с ним казалась большей, чем та, что она действительно допустила в этой жизни. Она чувствовала себя в долгу перед Альфонсо. Отчасти это бремя спало, лишь когда всплыли документы о его браке с великой герцогиней Лариессой.
Когда весь мир узнал об этой истории и о признании брачного договора недействительным, Ариадна решила, что теперь и она может наконец поднять голову. Ведь по всем расчётам выходила ничья: пятно на её чести и его прошлое уравновешивали друг друга [9].
Вот только от этого вымученного рассудком оправдания на душе легче не становилось. Ариадна по-прежнему никак не могла открыться Альфонсо — признаться, чего она жаждет, что ей по-настоящему нравится и от чего всё внутри замирает и трепещет.
— Грязное отродье церковника!
— Деревенщина, выросшая на ферме!
— Неотёсанная чужачка: ни правил приличия не знает, ни вести себя не умеет!
Ей казалось, что всё это давно позади, однако детские шрамы так и не удалось стереть без следа. За прожитые годы она научилась с неизменной улыбкой встречать любые насмешки над своим низким происхождением и тем, что выросла среди грубых людей.
Она прекрасно знала, как уничтожить в свете любого зарвавшегося недоброжелателя и как совладать с собой, чтобы ядовитые выпады не достигали цели. Вот только самым строгим критиком для Ариадны оставалась она сама [10].
Сколь бы глуха она ни была к чужому злословию, заглушить бесконечные упрёки, звучавшие в собственной голове, было невозможно. Внешним врагам достаточно было противопоставить безупречные манеры, гордую осанку и мгновенную язвительную находчивость.
Но этикет, научивший её улыбаться на светских приёмах и правильно держать столовые приборы, так и не объяснил главного: как вести себя с любимым мужчиной и как далеко ей позволено заходить на словах.
Её мужчиной был сам Золотой Принц — любимец всего континента, сотворённый с величайшим тщанием и любовью. И сейчас, оставшись без привычной брони — богословия, этикета и светского лоска, — она изо всех сил пыталась скрыть от Альфонсо очевидное: то, в какой убогой обстановке выросла.
— Поцелуй меня, — горячо шепнул он ей на ухо.
Она с трудом приоткрыла отяжелевшие веки и взглянула на него сквозь ресницы.
— Ари, скажи, что ты тоже хочешь меня.
Только не это. Ни за что на свете.
Она представила, как Альфонсо начнёт допытываться, откуда у неё эта искушённость [11]. От одной этой мысли хотелось сквозь землю провалиться.
Не дождавшись ответа, Альфонсо порывисто прильнул к её губам. Но Ариадна лишь пассивно отвечала на его поцелуй, думая про себя: если отец станет понтификом, а сама она — дочерью самого благородного и могущественного человека на всём Центральном континенте, сможет ли она наконец полностью раскрыться перед Альфонсо?
Сможет ли без стыда сказать ему, чего хочет?
Да откуда же, чёрт побери, вообще берётся этот стыд?
○ ○ ○
Пока Альфонсо и Ариадна — статная пара, неизменно привлекавшая все взоры, — стояли на почётных местах среди членов королевской семьи и провожали кардинала де Маре, двое мужчин скрывались в самом тёмном углу великого собора Сан-Эрколе. Долговязый молодой человек и тучный прелат средних лет украдкой наблюдали за открытием конклава.
Епископ Бельвичи с Ипполито, натянувшим капюшон на самое лицо, укрылись в узком коридоре, по которому младшие послушники носили простыни и вёдра с водой для мытья полов. Сквозь маленькую вентиляционную отдушину оба неотрывно вглядывались в зал заседаний.
Двери конклава уже закрылись.
Свой ход они сделали.
Теперь им оставалось только ждать.
— Всё пойдёт по нашему плану, — проговорил епископ Бельвичи.----------------Прим. перев.: по количеству эхо и перекличек это самая сложная глава из всех переведённых нами. Одиннадцать (11) прямых отсылок, которые повлияли на выбор формулировок в тексте, разобраны в закреплённом комментарии к главе.Все главы, чьи сцены и формулировки влияют на перевод этой части: 121, 222, 254, 273, 306, 308-309, 330-332, 346-349, 358, 361, 372-373, 376-377, 388, 391, 422.Самые важные главы: 121 (первое свидание в карете), 331 (казнь Элько), 346–348 (свидание в карете и объяснение по поводу помолвки), 361 (разговор Ариадны с Альфонсо перед поездкой в Треверо), 373 (разговор перед встречей с Эдом).Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...