Дата выхода оригинала: 18.12.24
Кардинал де Маре обернулся и посмотрел в лицо своей единственной оставшейся дочери. В руках он держал маленький, аккуратно завязанный узелок.
Ариадне вдруг пришла в голову нелепая мысль, что отец вот-вот улетит прочь, оставив её навсегда.
— Вы меня... любите? — невольно спросила она.
Это был тот же вопрос, что она уже задавала прежде. Вот только сегодня за теми же самыми словами стоял совсем иной смысл.
Тогда она спрашивала, сумеет ли он ради неё отказаться от Ипполито, наследника рода. Сейчас же — не оставит ли он её, даже если станет самым могущественным человеком на всём Центральном континенте. В прошлой жизни кардинал де Маре бросал её всякий раз, когда на кону стояло обретение власти.
— Пожалуй... своих детей я вырастил неважно.
И всё же он тепло улыбнулся, крепко прижимая к груди узелок, заботливо собранный младшей дочкой. Пока остальные в суматохе спорили, удастся ли добраться до конклава, если гнать лошадей всю ночь напролёт, он один стоял в опрятном облачении, приготовившись ко всему заранее.
— Но с одной дочкой мне всё-таки повезло.
Кардинал повторил тише, словно про себя:
— С ней одной мне всё-таки повезло.
У него осталась одна лишь Ариадна. Но эти слова почему-то не шли с языка.
За те три дня, что оставались до конклава, кардинал успел прочесть дневник покойной Лукреции. Это стало для него непрерывным кошмаром.
Осознать, что дорогие сердцу воспоминания для неё были лишь гнусным эпизодом — назойливыми приставаниями ничтожества, не стоившего её мизинца, — оказалось невыносимой мукой. Это открытие обратило в прах ту немногую веру в людей, что у него ещё оставалась.
Не будь Симон де Маре исповедником, он наверняка был бы выбит из колеи. Каждый на его месте испытал бы обиду и недоумение: да как человек может так поступать?
К счастью, он привык заглядывать в бездну людских душ. Слушая чужие откровения, он слишком часто сталкивался с дикими, немыслимыми вещами и чудовищными поступками. Выучки хватило и на собственную беду: кардинал уложил её в привычный узор человеческой низости и молча проглотил.
— У меня... больше никого не осталось. Но осталась хотя бы ты.
В том, что касалось человеческих отношений, это было чистой правдой. Стоило вспомнить дневник Лукреции, как признание вырвалось само собой:
— В сравнении с той малостью, что я тебе дал, ты вернула мне незаслуженно много... Мне стыдно даже смотреть тебе в глаза.
— Нет, отец...
Ариадна посмотрела на кардинала де Маре. Её взгляд больше не был устремлён снизу вверх — теперь их глаза встретились почти вровень. Пока родитель стоял на месте, ребёнок вырос.
— Вы дали мне... очень многое.
Зелёные глаза. Точь-в-точь такие же, как у него самого.
От её слов на кардинала нахлынула волна вины. Он заговорил с нажимом, словно давая себе зарок:
— Тебя одну я уж точно сберегу.
Ариадна улыбнулась. Прямого ответа отец так и не дал, но его слова были безупречны. Строго говоря, она уже вышла из того положения, когда нуждалась в его заботе. Но взаимная привязанность всегда была ей дорога.
Желая облегчить отцу душу, она дала ему поручение — полушутя-полусерьёзно:
— Станьте понтификом и расчистите дочери дорогу в дом мужа.
— Так и быть, — фыркнул кардинал де Маре. — Это сущий пустяк.
В мыслях он уже составлял список тех, кто посмеет поднять вой о морганатическом браке и чинить препоны его дочери и принцу Альфонсо. На ум пришли двенадцать верных способов раздавить этих крикунов. С властью понтифика возможно было всё.
Кардинал всю жизнь взвешивал эту силу в уме, до мелочей просчитывая, как пустит её в ход. Уж он-то распорядился бы ею тоньше и изощрённее любого другого. Впрочем, здесь даже не требовалось особых ухищрений: достаточно одного отлучения, и делу конец.
Порой самые прямолинейные методы — лучшие.
— Я уж наберусь наглости и сделаю тебя королевой. Так что роди побольше детишек, — распорядился кардинал де Маре. — Как минимум двоих. Обязательно сыновей.
— Папа!
— Если считать с запасом, я бы потребовал пятерых, но, так и быть, уступлю!
— С чего это вы? Съели что-то не то?
Под ворчание дочери кардинал принялся с упоением расписывать до нелепости хвастливое будущее дома де Маре. Вкратце всё сводилось к тому, что их род непременно разрастётся под стать королевскому дому де Карло, а потому и де Маре нужен отдельный наследник.
И вдруг он тихо, невольно усмехнулся.
— Что такое, отец? — удивлённо спросила Ариадна.
— Знаешь, — ответил кардинал. — Ты ведь только что впервые в жизни назвала меня «папой».
Ариадна слегка покраснела. Слово сорвалось с губ совершенно случайно.
— Да это всё потому, что папа говорит глупости!
— А мне нравится, как это звучит.
Кардинал де Маре приподнял узелок, который держал в руках:
— Значит, трое внуков. И никаких поблажек.
— Да сколько можно! — воскликнула Ариадна.
Симон де Маре лишь улыбнулся:
— Ну... я пошёл.
○ ○ ○
На третий день после кончины папы кардинал де Маре торжественно провозгласил открытие конклава. Степенным, размеренным шагом он вошёл в малую часовню великого собора Сан-Эрколе.
Из сорока шести кардиналов, имевших право участвовать в конклаве, прибыли двадцать шесть. Кардинал де Маре стал двадцать седьмым. Он лично пересчитал всех входивших прелатов, шагнул внутрь последним и закрыл за собой дверь часовни. Тяжёлые, отделанные камнем деревянные створки захлопнулись с глухим стуком.
— Аминь, — произнёс Лео III и перекрестился.
Ариадна вздрогнула от неожиданности и посмотрела на короля. Тот, повернувшись к двери, сотворил не обычный широкий крест всей рукой, а мелкое знамение одними пальцами — так осеняют покойников.
Сам Лео III и не думал, что сделал что-то не так. Папа умер — вот он и перекрестился на дверь, только и всего. А есть ли там внутри живые люди — какое ему дело?
Более того, король с недовольным видом покосился на стоявшего рядом сына, принца Альфонсо. Но одного лишь взгляда Лео III показалось мало. Уставившись на принца в упор, он наконец бросил:
— У тебя дел невпроворот, а ты явился даже сюда. Разве дипломатия тебе не безразлична? Я-то думал, что ты предпочитаешь сидеть в своём дворце.
Когда ради церковного собора и последовавшего за ним конклава в Сан-Карло съехались важные гости из чужих земель, Лео III пустил в ход всё, что имел, лишь бы блеснуть перед ними. А лучшим, чем могло похвастаться Этрусское королевство в последнее время, без сомнения, был орден Чёрного Шлема под началом принца Альфонсо.
Король раз за разом требовал устроить рыцарский смотр. Поначалу, раз или два, Альфонсо охотно отправлял рыцарей по его зову, но со временем в принце начало закипать глухое раздражение.
Выдёргивая воинов принца для собственного бахвальства, Лео III и не думал как-то это возмещать или выказывать особую благодарность. Он не задумывался и о том, что ради этих парадов рыцарям приходится отрываться от собственных тренировок. Устав от бесконечных требований, на последнюю прихоть отца принц ответил отказом — и сегодня они впервые встретились после той размолвки.
Несмотря на неприкрытую отцовскую придирку, безмятежная улыбка Альфонсо ничуть не дрогнула. Он бодро ответил:
— Его Высокопреосвященство кардинал де Маре входит в конклав — разумеется, я должен был прийти.
Спроси кто Альфонсо, хотел ли он позлить Лео III, принц бы клятвенно заверил, что и в мыслях такого не держал. Но он словно чувствовал, чем сильнее всего взбесить отца:
— Я пришёл сюда просто как добрый знакомый.
Иными словами, он пришёл засвидетельствовать почтение тестю.
О том, что кардинал де Маре уже породнился с принцем, Лео III ещё не знал, но намёк на отца возлюбленной уловил безошибочно.
Король уставился на стоявшую рядом с Альфонсо Ариадну с такой кислой миной, будто проглотил горькую залежалую дрянь. Рубина, находившаяся подле Лео III, мгновенно уловила его настрой. Она никогда не упускала случая угодить государю. К тому же к Ариадне де Маре у герцогини были свои старые счёты.
— Графиня де Маре, — отчеканила Рубина.
Женщину, которой добивался мой муж, забрал мой сын. И муж, и сын предпочли эту девку мне.
Это глубоко задело её самолюбие, оставив незаживающую царапину.
Чезаре тогда прикрывался вздорным предлогом — мол, всё ради того, чтобы «отец не мог бросить матушку», — но Рубина прекрасно знала правду. В тот миг её сын без раздумий метнулся бы в клетку со львами ради спасения этой девицы, даже если бы родная мать костьми легла у него на пути.
— Подумать только: незаконнорождённая дочь священнослужителя, а явилась в такое место!
Затаённая злоба и обида прорвались наружу ядовитым выпадом. Впрочем, крупица правды в её упрёке всё же была: сегодня само присутствие Ариадны ничем не помогало её отцу. Так сидела бы, мол, дома и не высовывалась!
— И ведь совсем не понимает, куда можно соваться, а куда нет, — процедила Рубина.
Официально Ариадна обладала всего лишь графским титулом и потому покорно склонила голову перед герцогиней. С виду — безупречная благородная дама Центрального континента, образец всех мыслимых добродетелей. Но изумлена она была так, что не могла даже подобрать слов.
Рубина что, совсем сдурела?
Когда эти двери отворятся вновь, Ариадна, скорее всего, станет дочерью понтифика. Даже королю Этрусского королевства придётся склонить голову перед владыкой Святого Престола. Что за чушь смеет нести королевская любовница в адрес той, кто вот-вот станет серым кардиналом следующего поколения?
Альфонсо опешил ничуть не меньше. Пусть они ещё не объявили об этом во всеуслышание, но перед Небесным Отцом Ариадна уже стала его женой. А значит — принцессой. И по истинному положению вещей её место в придворной иерархии было бы куда выше, чем у Рубины, остававшейся всего лишь герцогиней.
Да и только ли в старшинстве дело? Вся та жалкая власть, что Рубина успела урвать во дворце, по праву причиталась Ариадне. Всё влияние герцогини держалось лишь на том, что она считалась старшей женщиной в королевской семье. Но объяви они о своём браке — и Рубина вмиг лишится всякого права на это положение.
Альфонсо крепко сжал ладонь Ариадны. Опускаться до перепалки с этой дрянной женщиной он не собирался. Не удостоив герцогиню даже взглядом, принц сдержанно поклонился королю.
— Позвольте нам откланяться.
Нам.
Одно лишь это слово задело короля за живое. В Альфонсо его сейчас раздражало буквально всё — то, как тот дышит, как движется.
Женщина, которую он так и не сумел сделать своей, теперь открыто шла рядом с его законным сыном. Его единственный наследник, молодой и полный сил, — тот, кому предстояло возглавить следующее поколение, — демонстративно держал её за руку, словно требуя разрешить им быть вместе.
Чёрта с два.
То, что ускользнуло из его рук, обязано быть пустышкой. Только так можно считать, что он ничего не потерял.
Лео III со скрипом стиснул зубы, глядя в спины сыну и его пассии, покидавшим великий собор Сан-Эрколе. Они даже не дождались ответа короля.----------------Прим. перев.: заголовок главы (차세대의 주자) можно передать как «Тот, кто выходит вперёд и представляет следующее поколение» (주자 — лидер гонки, на которого делается ставка). Это ключевой образ Альфонсо: он олицетворяет собой открытую, явную силу. Положение Ариадны дано в параллели: она 차세대의 비선 실세, то есть «закулисная власть следующего поколения». А ещё это перекличка с главой 358, где Ариадна раскрыла себя как «серого кардинала» перед Альфонсо.Мысль короля про «его единственного наследника» (그의 유일한 후계자) — отсылка к главе 188. Лео III может как угодно откладывать инвеституру Альфонсо и признание его наследным принцем, но даже в раздражении мысленно называет сына своим единственным наследником.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...