Дата выхода оригинала: 15.12.24
Ариадна и кардинал де Маре переглянулись, часто моргая. Картина вышла на редкость забавная: отец с дочерью, так похожие друг на друга, застыли с одинаковым выражением на лицах.
Папа Людовико, обладавший чертовски острым чутьём, тут же спросил:
— Это ещё что за лица? Вы уже знали?
— Да... — выдохнула Ариадна.
— Верно, — подтвердил кардинал.
Словно мальчишка, у которого отобрали любимую игрушку, Людовико обиженно воскликнул:
— Нет, но откуда?!
Неужто этот прохвост Филипп размахивал любовными письмами на каждом углу? Да и кто вообще пишет любовные послания тем, с кем живёт под одной крышей?
Даже для меня это было строжайшей тайной...
Выходит, тот, кто донёс об этом папе, притащил общеизвестный факт под видом великого секрета?!
Кардинал де Маре внимательно смотрел на дочь. Чтобы объяснить, откуда им всё известно, пришлось бы упомянуть и покойного принца Луи, и юного принца Луи. Но в их тандеме всю эту партию от начала до конца вела Ариадна. А раз так, рассудил кардинал, то ей и решать, посвящать в это папу или нет.
Любой другой глава рода в Сан-Карло ни за что не передал бы бразды правления своему ребёнку в такой момент, но таков уж был подход де Маре. И разве он не приносил неизменный успех?
Видя, что семейство не спешит откровенничать, папа мысленно выругался и первым раскрыл свои карты. Впрочем, сегодня он всё равно собирался уступить им всё.
— Мне об этом донёс архиепископ Монпелье. К слову, редкостный мерзавец.
Едва заметив, что болезнь Филиппа IV обостряется, архиепископ тут же переметнулся на сторону Людовико. Он рассудил, что королю осталось недолго, и надеялся, что Треверо поскорее приструнит безумца и положит конец его буйствам.
Однако папа, как и подобает старому льву, лишь молча выжидал, собирая сплетни о тайной жизни монарха да мелкие улики. Ему не было никакого дела до того, прилетит ли в архиепископа королевское пресс-папье или нет: причин вмешиваться попросту не находилось.
Пока Людовико размышлял, Ариадна негромко спросила:
— А вам известно, что от этой связи родился бастард?
Лицо папы снова исказилось, и на то было две причины. Во-первых, он возмутился, что архиепископ Монпелье утаил от него такой козырь, а во-вторых, услышанное оказалось куда омерзительнее всего, что он мог представить.
— Судя по тому, с каким остервенением этот мерзавец добивался амнистии по Алеманнскому закону, я о чём-то подобном догадывался, — произнёс Людовико. — Но неужто правда?
— Да. Можете не сомневаться.
Папа ругнулся и торопливо перекрестился:
— Да омоются уши мои: от скверны греха они отяжелели так, что тянут меня прочь от врат рая.
Вскоре папа Людовико объяснил, почему не отлучил Филиппа IV от церкви в тот же миг, как только раскрылась правда.
— Дойди эта весть до меня во время Священной войны — немедля предал бы всё огласке и потребовал прекратить его махинации с деньгами. Но этот двурушник, архиепископ Монпелье, притащил её слишком поздно. А к тому времени новых уступок от Филиппа мне уже не требовалось...
Ариадна понятливо отозвалась:
— И вы рассказали нам, чтобы было чем надавить, когда придёт черёд забирать порт.
— Вот именно, — снова выругался Людовико себе под нос. — Знал бы я, что вы уже обо всём проведали, не стал бы делать таких торжественных заявлений.
Ариадна фыркнула от смеха, но кардинал де Маре, словно что-то предчувствуя, помрачнел и в упор посмотрел на понтифика. Заметив этот взгляд, Людовико кивнул:
— Решено. Сегодня.
В то же мгновение комнату заполнила тяжёлая тишина.
○ ○ ○
— Де Маре. Тот... балкон за малой молельней — он всё ещё на месте? — спросил папа, опираясь на руку кардинала. Они остались одни.
— Вы про тот, что рядом с моим кабинетом?
— Да. Хочу взглянуть на закат.
К счастью, кардинал де Маре был человеком практичным. Затевать перестройку лишь ради того, чтобы стереть всякую память о вкусах предшественника, было не в его правилах. Благодаря этому старый балкон выглядел точь-в-точь как прежде — разве что порядком обветшал. Когда-то Людовико, в бытность кардиналом епархии Сан-Карло, проводил здесь послеполуденные часы с ломтиком засахаренного апельсина.
— Прирождённый управляющий, — одобрительно бросил папа, заметив, что в пустующей комнате нет ни единой пылинки.
Кардинал де Маре поморщился:
— Это ведь не похвала, да?
— И схватываешь всё на лету.
Умирающий папа Людовико с трудом опустился в стоявшее посреди балкона большое ротанговое кресло с высокой спинкой. Перед его глазами предстал до боли знакомый пейзаж — тот самый, на который он смотрел большую часть своей жизни.
Закат брал за душу. Огромное солнце медленно опускалось за горизонт: сквозь шпили кипарисов на бесконечных холмах, за вековые могучие деревья — к матери-земле, а затем и ещё дальше. То было неотвратимое, тяжёлое нисхождение.
— Я не мог знать, когда и как умру... — произнёс Людовико. — Выходит, сегодня. Здесь.
Он поднял руку с массивным золотым перстнем.
— Поистине счастье, что мой путь завершится на родине — там, где я родился и вырос.
Кардинал де Маре склонил голову набок и не проронил ни слова. Только плечи вздрагивали.
— Плачешь? Что же ты плачешь, бестолковый мой друг?
Папа слабеющей рукой легонько толкнул его. Только тогда кардинал отозвался голосом, в котором звенели сдавленные слёзы:
— Кт... кто из нас ещё бестолковый. Сами-то учились из рук вон плохо.
Людовико, который за все годы в семинарии ни разу не смог превзойти Симона де Маре в богословии, с непоколебимой уверенностью возразил:
— Дожил до седин, а всё печёшься о школьных оценках? Ц-ц-ц.
Земля поглотила свет. Солнце почти скрылось, и от него остался лишь тонкий краешек ослепительно сияющего венца. Закат угасал на диво быстро — даже если не брать в расчёт то щемящее чувство, с каким цепляются за последние мгновения жизни.
В миг, когда последний луч втянулся в твердь земли, Людовико коснулся перстня на пальце.
— Хоть на склоне лет встретились... а всё ж славно вышло.
Кардинал де Маре до последнего пытался спрятать слёзы, но не совладал с собой. Шмыгнув носом, он сдавленно пробормотал:
— Подольше бы вместе...
— Ну уж нет, это вряд ли.
От столь решительного отказа кардинал, у которого как раз защипало в носу от слёз, уставился на Людовико и застыл с приоткрытым ртом. А тот улыбался.
— Ты ведь на шею ся...
«На шею сядешь», — собирался сказать папа, но так и не договорил, схватившись за грудь.
— Кх-х!..
Он судорожно втянул носом воздух, но дышать уже не смог. Пульс бешено заколотился, сбиваясь с ритма. Широко раскрыв рот, папа исторг из груди не то крик боли, не то отчаянную мольбу о глотке воздуха, но ни то ни другое не принесло облегчения.
Кардинал де Маре сжал вторую, свободную руку умирающего и бережно погладил тыльную сторону ладони.
— Наших дней — лет семьдесят, а для более сильных — восемьдесят, и большая часть их — беда и несчастье; они проходят быстро, и мы улетаем...
Под ладонью кардинала де Маре, тихо читавшего отходную молитву, тело папы Людовико сотрясали судороги.
— Как каждому человеку определено однажды умереть и потом предстать перед судом... Небесный Отец, призри и смилуйся над первейшим из слуг Твоих.
Судороги накатывали всё реже и реже.
— Когда вера приведёт его в поток перерождений, направь его с теплом. Не отвергни его от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от него...
Наконец всё затихло. На балкон опустилось безмолвие.
Тонкими морщинистыми пальцами кардинал де Маре закрыл папе глаза. Человек, стоявший во главе всего мира веры Йесака, покоился на небольшом балконе великого собора Сан-Эрколе — так, словно просто задремал, любуясь закатом.
Хоть это было уже без надобности, Симон де Маре подтянул тонкое шерстяное одеяло ему до самой груди. Накрыть лицо тканью не хватило духу.
Выйдя в коридор, кардинал громко, протяжно прокричал:
— Папа... скончался!..
В незыблемой тишине мраморных галерей послышались шаги и приглушённый гул. Этот шум быстро перерастал в глухое смятение, словно пробуждая ото сна каждый камень и каждую балку собора Сан-Эрколе.
Кардинал де Маре прокричал вновь:
— Папа Людовико Первый... скончался!..Прим. перев.: Псалом 89:10 и Послание к Евреям 9:27 — Новый русский перевод; заключительная цитата адаптирована по Псалму 50:13 в Синодальном переводе.
○ ○ ○
Дальше события развивались стремительно. Как они и условились с папой Людовико, кардинал де Маре по праву камерленго тотчас объявил о созыве конклава.
— Где скончался понтифик, там надлежит собраться и следующему конклаву, — провозгласил он, извлекая на свет божий забытую статью устава, давным-давно ставшую мёртвой буквой закона.
Он действовал как отлаженный механизм — быстро и безошибочно.
— Согласно уложению декреталий, изданных в правление папы Адриана Пятого в 748 году, конклав откроется ровно через три дня после кончины Его Святейшества и на том самом месте, где он испустил последний вздох.
Даже год звучал допотопно. В пыльном сборнике трёхсотлетней давности значилось: конклав дозволено открывать уже на третий день после смерти понтифика. Вот только обычай велел выжидать все пятнадцать.
Те, кого это касалось, опешили и зароптали:
— Да тут и половина тех, кто имеет право присутствовать, доехать не успеет!
— Нам и пятнадцати дней едва хватало! А три — это попросту немыслимо!
В те времена, когда писались эти декреталии, последователи веры Йесака теснились на крошечном клочке земли Центрального континента. Теперь же границы церковного мира шагнули за горные хребты и моря, достигнув других материков. При этом правом участвовать в конклаве обладали кардиналы со всего света: каждый из них имел право как голосовать, так и быть избранным на престол.
Для тех, кто прибыл в Сан-Карло на собор и ещё не успел уехать, не составляло труда задержаться ещё на пару дней и явиться на конклав. Однако те, кто собор пропустил, оказались в весьма затруднительном положении.
— Три дня?! Да за такой срок во многие края даже весть о кончине Его Святейшества не дойдёт!
Даже пятнадцати дней могло не хватить на то, чтобы узнать новость и успеть приехать. Поэтому кардиналы из самых разных краёв, едва заслышав о недуге понтифика, под предлогом какого-нибудь паломничества тут же мчались в Треверо и выжидали там. Сейчас же слухов о болезни папы не ходило вовсе, да и находились все вдали от святой столицы. Никто и мысли не допускал, что понтифик, ещё недавно бодро пустившийся в путь, вдруг возьмёт и умрёт. Всех попросту застали врасплох.
Те, кого переиграли, попытались сорвать расклад:
— Но нельзя же так пренебрегать обычаями, кардинал де Маре!
— Декреталии декреталиями, но есть же устоявшийся порядок, церковная практика!
— Давайте проявим гибкость, хоть какую-то гибкость! Иначе на конклав вообще никто не попадёт!
Недовольные шумно протестовали, но остановить Симона де Маре было некому: за ним стояли как его собственная фракция староверов, так и фракция реформаторов, прежде возглавляемая Людовико.
Самые влиятельные прелаты поддержали кардинала и выступили в его защиту:
— Обычай, не закреплённый в декреталиях, обязан уступить закону.
— На соборе собралось больше половины кардиналов. Разве процедура хоть как-то нарушена?
— Не смейте расшатывать власть камерленго, которого назначил почивший понтифик!
К этому добавилась и необходимость поскорее избрать преемника, чтобы перевезти тело почившего понтифика в Треверо, раз уж тот скончался вдали от святой столицы; и священный долг клириков следовать букве декреталий; и суровая отповедь тем кардиналам, что пренебрегли своими обязанностями и вовсе не явились на собор, — все эти доводы сошлись воедино, образовав несокрушимый фронт.
Столкнувшись с ошеломительной огневой мощью, какой никто не ожидал, противники умолкли, не успев даже костей собрать. Всё шло в точности так, как кардинал де Маре заранее рассчитал при полной поддержке папы Людовико.
— Ну... я пошёл, — негромко произнёс кардинал, обращаясь к дочери на пороге особняка де Маре.
Он был в белом парадном одеянии и алой шапочке, а за его спиной пылало яростное солнце Сан-Карло. В контражуре казалось, будто кардинал облачён в золотые папские одежды.
— Послушайте, отец...----------------Прим. перев.: сцена смерти Людовико адаптирована с учётом возрастного рейтинга и условий публикации. Массивный папский перстень — отсылка к легендарному перстню Родриго Борджиа (папы Александра VI), в котором, по преданию, хранился яд «Кантарелла».Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...