Дата выхода оригинала: 27.11.24
Униженная Лео III, сгорая от стыда, Рубина помчалась прямиком на виллу Сортоне, в дом сына.
— Бесполезная тварь! — выкрикнула она.
Звук резкой пощёчины разнёсся по комнате, и голова Чезаре метнулась в сторону.
Высокий, статный мужчина прижал бледную ладонь к щеке — та на глазах наливалась багрянцем и опухала.
Вне себя от злости, Рубина зашлась в крике:
— Тупица! Ни стыда, ни совести!
Она повторяла то, что только что выслушала от короля.
— Как можно было не знать, что амнистия по Алеманнскому закону до тебя не дотянется?! — орала она. На её шее вздулись жилы. — Кто угодно мог не знать, но только не ты!
В слепой ярости она заколотила кулаками ему в грудь:
— Почему я сама должна была тащиться к королю и так нелепо обо всём узнавать?!
Снести унижение перед Лео III было выше её сил. С каждым новым ударом кулака она вбивала в сына слова, брошенные ей «мужем».
Худощавого Чезаре шатало в такт материнским ударам. Но он лишь сжал тонкие губы в прямую линию и не проронил ни слова.
— Убожество! Недоумок! Бездарность!
Слова Лео III перебродили в Рубине и стали ещё ядовитее. Вместе со страхом и злостью, которые она так долго копила в себе, они хлынули на сына.
Слепая ярость всегда ищет виноватого.
— И всё из-за того, что ты растерял благосклонность Его Величества! Не ворвись ты тогда с королевской гвардией в Зал Солнца спасать ту черноволосую девку, ничего бы этого не было!
Чезаре молча, словно мраморное изваяние, сносил материнский гнев, но на словах «черноволосая девка» его глаза сверкнули.
Рубине, впрочем, было всё равно. Она вообще не смотрела на сына.
— Тридцать лет, без малого тридцать лет твоя мать возводила башню камень за камнем, а ты свихнулся из-за какой-то бабы и всё развалил! Тридцать лет я положила на то, чтобы сделать тебя принцем, королём этой страны! А ты взял и швырнул всё в мусор!
Рубина колотила Чезаре куда придётся, осыпая его всеми проклятиями и упрёками, какие только рвались наружу.
— И надо же было спятить из-за никчёмной, безродной дряни! У неё что, права на престол есть или отец с войском за спиной?! Подзаборная девка кое-как выбилась из грязи, покрутила перед тобой хвостом, а ты и вовсе голову потерял — приставил меч к горлу родного отца!..
Разомкнув губы, Чезаре тихо проговорил:
— Хватит.
Сын остановил её. Такого герцогиня Рубина не могла даже представить и тупо переспросила:
— Что?..
Голос Чезаре наконец окреп:
— Я сказал, хватит!
Молодой герцог резко отбросил руку матери. Она привыкла считать сына слабым и хрупким, но в этом движении была сила взрослого мужчины. Словно увидев его заново, Рубина опешила.
Чезаре стиснул зубы и чётко, слово за словом, процедил:
— У вас нет права унижать её.
Но Рубина не собиралась покорно соглашаться. От неожиданной дерзости сына она взбесилась так, что в глазах потемнело.
— Что-что ты сказал?!
Даже не глядя, герцогиня схватила со стола писчее перо, привезённое из Мавританской империи. Но пером оно было лишь по названию: отборное, самое крупное из павлиньих, да ещё и вымоченное в масле, по твёрдости и прочности оно не уступало иной дубинке.
— И вот так ты платишь матери, которая тебя вырастила?!
Раздался резкий стук: герцогиня ударяла пером по столу, и вслед за её размеренными движениями по комнате заплясала тень дубинки. Она качалась в такт дыханию Рубины — в том самом ритме, в каком она когда-то наказывала маленького Чезаре.
— Да как ты смеешь?! Как ты смеешь говорить такое матери, которая вылепила каждую твою черту?
Однако Чезаре, глядя на мать, готовую его избить, не сжался, как в детстве. Вместо этого он холодно усмехнулся:
— Вылепили, да. Словно из глины. В точности таким, каким хотели.
Перед ней стоял королевский первенец, который был гораздо умнее законного сына. Самый красивый и утончённый молодой человек при дворе. Каждый его жест, каждое движение казались безупречными, словно работа ювелира: Чезаре был настоящей драгоценностью Палаццо Карло.
Рубина непонимающе моргнула: а что плохого в том, чтобы «вылепить таким, каким хотела»?
Лишь услышав следующий вопрос, она смутно уловила, к чему клонит сын.
— Вы меня хоть когда-нибудь любили?
До конца она его не поняла. Но что бы там ни имел в виду сын, Рубина была категорически с ним не согласна.
— С чего бы мне тебя не любить?! Конечно, люблю! Потому и отдала тебе всё, что у меня было!
По мнению Рубины, вины на ней не было. Среди всего, чего она желала для сына, не было ничего ужасного — только хорошее. Величайшая власть, величайшая красота, блистательный титул столичного герцога, приковывающий всеобщие взгляды, — да что в этом плохого?
О такой жизни мечтал бы любой. Это было абсолютное благо. Она была права.
Обречённый навсегда остаться непонятым, Чезаре скорбно посмотрел на мать.
— Вы любите только себя, — тихо, почти нараспев пробормотал он. — А меня любила лишь она одна.
Услышав, как сын бормочет себе под нос, Рубина громко фыркнула:
— Ой, умора!
Рубина от рождения была скорпионом — не только потому, что не умела сдерживать желание ужалить, но и потому, что безошибочно знала, куда бить больнее всего.
— Хватит ныть. Значит, единственной женщине, которая тебя любила, ты отплатил предательством?
Чезаре вздрогнул, и Рубина поняла: попала точно в цель.
— Поимел её старшую сестру и выставил это непотребство на весь белый свет — так, по-твоему, платят за любовь?!
Она снова ударила в самое больное место, и на её губах заиграла торжествующая усмешка. Сверля сына взглядом, она продолжала наседать без капли жалости. Сейчас ей было совершенно наплевать, родной перед ней сын или кто-то ещё. Важно было одно — победить в этой словесной схватке.
— Ну да, вбил гвоздь в сердце родной матери, вбил гвоздь в сердце любимой женщины — да ты главный предатель в Сан-Карло, отброс, настоящий Иуда!
Чезаре переменился в лице.
Иуда Искариот, любимый ученик Гона, — имя, ставшее синонимом предательства. Главный отброс Сан-Карло.
Возразить было нечего.
Рубина ненавидела проигрывать, но перед Лео III она всегда должна была пресмыкаться. Ей нужно было хоть где-то отыграться, и вот оно — то самое «где-то».
Увидев, как глубоко вонзилось лезвие, она вошла во вкус — добивать оказалось чертовски приятно. Упиваясь собственной бранью, она заходила всё дальше и дальше.
— Да, никчёмный, бесполезный отброс — вот ты кто! Никто тебя не любит! Да и за что тебя любить, когда у тебя день за днём — предательство за предательством?! Только и знаешь, что раз за разом всаживать нож в спину тем, кто тебе верил, — вот и доигрался!
Слова матери поистине били без промаха — будто вгоняли в сердце гвоздь за гвоздём.
А ведь так и есть. Он вонзил нож в спину Ариадны. Отвернулся от той, что вытащила его из тьмы, и пал на колени перед минутным сладким соблазном.
Нет, а был ли он сладким?
Стоило вспомнить фарфоровую кожу Изабеллы и гладкую плоть под одеждой, как он терзался всё сильнее.
Оно того не стоило... Право же, не стоило...
Изабелла — нет, ни одна женщина того не стоила. Будь она хоть первой красавицей не только Сан-Карло, но и всего континента, самой пылкой и искусной любовницей — всё это меркло перед одной мимолётной улыбкой Ариадны.
— Так тебе и надо! Вряд ли твоя любовь была настоящей, но если и была — тем более так тебе и надо!
Рубина злобно взвизгнула ему в лицо:
— Из-за того, что ты натворил, между вами всё кончено навсегда! Когда Альфонсо взойдёт на трон, что бы там ни болтали в королевстве, он сделает её своей королевой, а ты будешь торчать в сторонке, сосать палец и смотреть на всё это!
От выкрика матери в памяти всплыли слова Альфонсо. Тот заявил, что женится на Ариадне, и попросил герцога соблюдать приличия и держаться в стороне.
Нет, дело было не в одном Альфонсо: их чувства были взаимными. Как бы Чезаре ни пытался зажмуриться и не замечать очевидного, он не мог этого не понимать.
На обеде с папой Людовико те двое то и дело переглядывались. Её улыбка, обращённая к Альфонсо. Маленький носик, который морщился всякий раз, когда она улыбалась. Милые, чуть крупноватые зубки, мелькавшие за губами. И сводящие с ума изгибы тела, от которых перехватывало дыхание, стоило вырезу платья хоть на миг их приоткрыть.
Когда-то всё это принадлежало ему. Но он собственными руками швырнул это в мусор.
Голова начала раскалываться.
— Нечего валить на других — во всём виновата лишь твоя собственная дурость!
Мать была во всём права. С тех пор как Ариадна поцеловала его в лоб, прощаясь навсегда, четыре времени года сменились уже трижды.
Он безвылазно сидел в герцогстве Пизано, пытаясь не признавать очевидного. Утешал себя мыслью, что ещё сумеет как-нибудь смягчить её сердце, а потом — что сумеет переломить сами обстоятельства и вернуть её хотя бы силой.
Но теперь пора было признать правду. Быть может, Ариадна и впрямь его оставила — и виной тому лишь то, что он сам натворил.
Из прозрачно-голубых глаз Чезаре скатилась слеза.
— Ты ещё и плачешь?! Что ты такого сделал, чтобы ещё и слёзы тут лить?!
Герцогиня Рубина швырнула зажатое в руке перо, целясь прямо в сына. Но в полёте оно лишь беспомощно вильнуло в сторону.
Тогда герцогиня, чей гнев не утих даже после всего излитого, схватила со стола пресс-папье из слоновой кости и грохнула его о пол. Дорогая вещица, покрытая тонкой резьбой и позолотой, гулко врезалась в мрамор и раскололась, но куда больше досталось самому полу. В гостиной лежала цельная мраморная плита шириной в человеческий рост, и теперь она треснула вдоль. Починка явно обойдётся недёшево.
Осознав, что натворила лишнего, герцогиня Рубина украдкой покосилась на Чезаре. Тот застыл, не шелохнувшись.
Близился вечер. Ленивые лучи зимнего солнца пробивались сквозь оконные стёкла, отбрасывая зыбкие тени. Что бы сейчас вокруг ни происходило, Чезаре был далеко — в совершенно другом мире.
Убедившись, что сын ничего ей не скажет, герцогиня снова фыркнула:
— Хм!
Она решительно направилась к двери, не забыв оставить за собой последнее слово:
— Никчёмный!
Рубина не задержалась в тот день в гостиной Чезаре. Подобно внезапному летнему ливню, она налетела, устроила беспорядок и тут же исчезла.
Но сожаление, материнские упрёки и рвущаяся на части душа ещё долго оставались в этой комнате с осколками солнечного света у окна.
○ ○ ○
Проклятие Рубины о том, что, взойдя на трон, Альфонсо непременно сделает Ариадну королевой, а Чезаре придётся вечно смотреть на это со стороны, было верно лишь наполовину. Альфонсо и впрямь был полон такой решимости, однако королём он пока не стал, и последнее слово всё ещё оставалось за другим человеком.
Его отец Лео III, имевший право одобрить брак принца, как раз присматривал для него партию получше. А точнее — искал будущую родню, которую можно было бы выдоить досуха.
И тут секретарь Дельфиноса принёс долгожданную добрую весть.
— Ваше Величество, осмелюсь доложить.
— М-м?
— Из владений маркиза Синаденоса пришёл положительный ответ.----------------Прим. перев.: заголовок — сцепка с главой 186 (욕심 / Алчность). Он относится и к Рубине, и к королю, снова пытающемуся превратить Альфонсо в инструмент достижения своих целей: задание «найти подходящую невесту» король дал в главе 396. А в сцене с Чезаре согласовали формулировки, чтобы сохранить авторское эхо гладкого (매끄럽) тела из главы 258 и соблазна (유혹) из главы 262.Прим. ред.: «Вы меня хоть когда-нибудь любили?» Где-то мы уже это слышали...Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...