Дата выхода оригинала: 24.11.24
К этому делу Филипп IV подошёл с ещё большей дотошностью, чем обычно.
Да, Святой Престол дал обещание, но верить им он не мог. Король прекрасно помнил, сколько за ним водилось грешков: и то, что он сам урезал обещанное финансирование Третьего крестового похода, и махинации с припасами для крестоносцев, самовольно устроенные покойным великим герцогом Эдом, и многое другое.
Больше всего Филипп IV опасался, что папа Людовико, одобряя амнистию по Алеманнскому закону, вычеркнет год рождения Жана.
Этот Людовико был хитёр до предела. Сколько ни сули папе порт Пизарино, тот из кожи вон полезет, лишь бы оставить Филиппа в дураках. И король, надо признать, рассудил совершенно верно. Однако угадать исход ещё не значило предугадать сам ход событий.
Сегодня с докладом к королю явились двое: архиепископ Монпелье, следивший за настроениями при Святом Престоле, и граф Ревьен, дипломат-практик.
Нерешительно, запинаясь, архиепископ всё же заговорил первым:
— Тысяча сто двадцать второй год, год рождения господина Жана, вне всяких сомнений, включён в период действия амнистии...
Королю это сразу не понравилось.
— В чём дело? — грубо бросил он. — Что у тебя за рожа?
Архиепископ готов был отдубасить сковородкой себя прежнего за решение не ехать на собор в Сан-Карло. Он ведь имел полное право там присутствовать и должен был отправиться лично, чтобы продавить предложенную Филиппом IV амнистию по Алеманнскому закону, — но не поехал. Король изначально договорился напрямую с папой Людовико, так что архиепископа всё это вовсе не касалось. На рожон он соваться не собирался: отклони собор предложение, и вину за провал непременно свалили бы на него одного.
Предложение не отклонили. Но вышло куда хуже. Архиепископ горько корил себя: надо же было именно ему принести столь дурные вести!
— Ваше Величество... кажется, вам необходимо кое-что проверить...
— Что ещё? — Филипп IV шумно фыркнул, и побелевший архиепископ едва не осел прямо на пол. Доклад продолжил граф Ревьен, стоявший рядом с ним.
Изначально граф был доверенным лицом великого герцога Валуа, но задолго до падения того настолько пресытился грязной работой, что наглухо заперся в своём поместье — и лишь благодаря этому уцелел.
Человеком он был одарённым. Окружающие рассудили, что разбрасываться толковыми людьми глупо, и позже определили Ревьена на важную должность при дворе Филиппа IV. Вот только чище служба от этого не стала: что там, что здесь — всё едино. Хотя нет, можно сказать, что со сменой Лариессы на короля стало только хуже.
Ну и жизнь — ни капли везенья с господами.
— Говорят, вместе с амнистией утвердили так называемый указ об усилении публичной достоверности документов...
Ревьен украдкой покосился на архиепископа Монпелье.
И с какой стати я вообще должен отдуваться за этого господина?..
Но такова уж была судьба муравья-труженика: умей Ревьен прикинуться дурачком и сделать вид, будто ничего не знает, ноги бы его не было на этом докладе.
Прелат тем временем мелко дрожал, словно мышь перед котом.
— Суть указа в том, что подлинными признают исключительно те бумаги, которые уже находятся на хранении в архивах Святого Престола...
У Филиппа IV дёрнулась бровь.
Тайна бастарда Жана оберегалась куда строже, чем это обычно бывало с королевскими внебрачными детьми. Как правило, бастардам давали фамилию законного мужа их матери, позволяя унаследовать его титул, либо же жаловали совершенно новый, учреждённый специально для них. Однако у Жана не было матери, которую можно было бы явить свету. И, само собой, никаких записей о его рождении не существовало вовсе.
Филипп IV рассчитывал, что, добившись амнистии по Алеманнскому закону, он попросту впишет Жана в родовую книгу династии Бриан как своего сына, оставив строку матери пустой, и тем самым сделает его полноправным законным наследником.
Да что это вообще за доклад?..
— И на амнистию по Алеманнскому закону это правило распространяется точно так же... — продолжал Ревьен. — Она имеет силу лишь для тех документов, что уже лежат в архивах Святого Престола...
Закалённый Лариессой, Ревьен зачитывал доклад на одном дыхании, ни разу не подняв головы. Он тараторил со скоростью торговца, сбывающего бракованный товар.
Такая повадка выработалась у графа не на пустом месте: чем быстрее и больше он успеет выпалить, пока в него ничего не полетело, тем меньше шансов, что придётся отчитываться по второму кругу.
— Насколько мне известно... рождение господина Жана не зарегистрировано Церковью...
В этот самый миг архиепископ Монпелье всё же осел мешком на пол. Ревьен крепко зажмурился.
Ну вот.
Лицо Его Величества, надо полагать, сейчас было ужасающим. Однако доклад следовало завершить.
— А это означает, что, невзирая на подходящий год рождения, господин Жан под действие нынешней амнистии не подпадает...
Прервав доклад, Филипп IV испустил дикий вопль:
— Людовико-о-о!..
Это напоминало рёв свирепого хищника.
— Ты посмел?! Да как ты посмел!..
Оловянный кубок в руке короля со свистом рассёк воздух и с грохотом врезался в стену. К счастью, это был не фарфор.
Но передышка оказалась мимолётной: Филипп IV принялся швырять всё, что попадалось ему под руку.
Ох... У великой герцогини Лариессы хотя бы сил не было.
— Людовико! Мразь! Грязный этрусский кобель! Убью! На куски разорву!..
Не зря, видно, говорят: в чужом глазу соринку видит, а в своём бревна не замечает. Разве этот «грязный кобель» — не он сам?
Впрочем, мысли мыслями, а дело делом. Кивком Ревьен велел младшим слугам убираться из королевского кабинета — и заодно уж прихватить с собой осевшего на пол архиепископа.
Ваше Высокопреосвященство... вы там хоть не обмочились?..
Ладно, с этим можно разобраться позже. Ревьен подавил вздох.
В конце концов, это кабинет Филиппа, а не мой... И даже если ковёр залит мочой, ковёр тоже не мой...
Вот чем хорошо было положение наёмного работника: никакой ответственности! Только сам он сейчас работал себе в убыток. Ведь мог же просто сбежать, но и он, и личные слуги короля всё ещё оставались на месте.
— А-а-а-а! А-а-а-а-а-а!.. Августа! Августа!..
Молодой государь, которому не было и сорока, потерял свою единственную сестру — и теперь, закатив глаза так, что видны были одни белки, отчаянно звал её.
Когда на короля накатывало подобное, он безумствовал днями напролёт, отказываясь и от еды, и от питья.
— Вон! Все пошли вон!.. Оцепить всё вокруг, никого не подпускать!..
Опять началось. И на сей раз приступ, похоже, затянется дольше обычного.
○ ○ ○
До дворца Монпелье вести добирались долго, но стоило им дойти, как всё мгновенно закрутилось. Едва разобравшись, в чём дело, Филипп IV пришёл в бешенство.
А вот на вилле Сортоне в Сан-Карло последствия случившегося оценили слишком поздно. Обычно в клике герцогини Рубины такими делами заправлял покойный граф Контарини — отец Клементе и Оттавио. После его смерти осталась слишком большая пустота. Клементе прекрасно разбиралась в светских приёмах, но в придворной политике, дипломатии и управлении не смыслила вовсе. А Оттавио — учи его, не учи — просто не мог заменить отца.
В итоге Рубине как главе всей шайки пришлось тащить всё на себе. Свой титул она не в карты выиграла — и первой почуяла, что в этом бардаке что-то пошло не так.
— Доброе утро! — пропела она с порога.
Накануне, утвердив амнистию по Алеманнскому закону, собор протащил и проект об усилении документной доктрины. Герцогиня как раз спустилась в семейную столовую, где обычно трапезничала только вдвоём с Лео III.
Едва увидев короля, она многозначительно улыбнулась. Рубина ждала, что он поздравит или хотя бы похвалит её — мать законного старшего сына. Однако Лео III с кислой физиономией лишь молча разделал политую оливковым маслом брокколи на три куска.
Наконец герцогиня не выдержала:
— Неужели тебе не за что меня поздравить, дорогой?
Даже обращение прозвучало непривычно — обычно Рубина звала короля «Ваше Величество». Но сейчас он не обратил никакого внимания на её кокетливое «дорогой».
— Поздравить? С чем ещё? — буркнул Лео III, вдоволь наковырявшись в тарелке.
Лёд в его голосе мигом восстановил дистанцию, однако отступать Рубина не собиралась.
— Не только меня. Вас это тоже касается, Ваше Величество.
Женщина несгибаемой воли и само воплощение упорства, герцогиня лишь застенчиво улыбнулась и приложила салфетку к губам:
— Разве вы не приобрели нового сына?
Она отчеканила каждое слово, старательно выбивая стаккато:
— За-кон-но-го стар-ше-го сы-на.
Лишь тогда Лео III оторвал взгляд от истерзанных останков брокколи и поднял голову.
С утра у него и без того было скверное настроение — причём вовсе не из-за итогов собора в Сан-Карло. Людовико, этот наглец, перед ним только ухмылялся да плёл что-то о шансе для бастардов. А на деле провернул амнистию по Алеманнскому закону, напрочь проигнорировав Чезаре, который числился «королевским племянником». Было чертовски досадно, но вовсе не из жалости к Чезаре — королю было тошно оттого, что им пренебрегли.
Впрочем, тот разговор остался в прошлом. Этим же утром короля куда больше допекла судорога в ноге. Молокососы пусть себе меряются прытью по утренней шишке в штанах и спорят, кто бодряк, а кто дохляк. Но для Лео III, которому уже перевалило за шестьдесят, всё это было лишь трёпом зажравшихся щенков.
Какая-то там шишка в штанах была для него роскошью. Этой ночью Лео III проснулся от дикой боли в икре и громко вскрикнул. Мышцу сводило и дёргало, нога немела от пульсирующей боли — на редкость гадкое ощущение.
Протерев глаза, он спросил у слуги, который час: всего три пополуночи. Заснуть снова не вышло: дряхлое тело наотрез отказалось спать дальше. В итоге король до самого рассвета пролежал без сна и начал день с синяками под глазами.
От его так называемых подчинённых толку тоже не было ни на грош. Едва рассвело, он вызвал придворного лекаря и разнылся, но тот невозмутимо отрезал: виной всему «красная и жёлтая пища».
— Нога болит у меня! При чём здесь еда?! Да у тебя самого в жизни икру не сводило!
— Такова медицинская истина, — непреклонно парировал лекарь и вычеркнул из утреннего рациона всё мясо.
Да если б только мясо — помидоры, сыр, рис с шафраном, острый перец, батат... отобрали всё. На тарелке осталась лишь эта дрянная трава, похожая на деревце. А в довершение всех бед явилась Рубина и давай задирать его.
Звёзды сегодня явно были не на стороне Лео III. Король нехотя подал голос.
— Послушай-ка...
Лео III терпеть не мог, когда у кого-то день складывался удачно, если у него самого он не задался с утра.
— Ты, похоже, кое в чём заблуждаешься.
На редкость бестолковая баба.
Будь она на рассвете рядом, велел бы хоть ноги размять.
— У меня по-прежнему только один сын.
Лицо Рубины перекосилось.
Вот так-то лучше.
Они уже давно спали порознь — должно быть, ещё с той памятной истории с сифилисом. Король быстро оценил всю прелесть сна в одиночестве и спать с ней рядом уже не мог. Решение принял он сам, делить с ней ложе не собирался и впредь, но она всё равно была обязана разминать ему ноги по ночам.
Снедаемый противоречиями и обидами, Лео III методично, тычок за тычком, вбивал в неё ядовитые слова, указывая на её место.
— Я знаю, что ты глупа. Но всему есть предел! Если уж умом не вышла, так будь хотя бы доброй! А ты не только глупа, но и жадна. Да что ты за женщина такая?
Король всё больше повышал голос:
— После собора в Сан-Карло всему миру стало ясно как день: Чезаре — мой племянник!
Получив титул герцогини, Рубина сама радостно хлопала в ладоши, а теперь суетится и лезет из кожи вон, чтобы Чезаре стал законным сыном короля. Смотреть на это было до тошноты противно.
— До чего же пусто вокруг тебя, раз некому даже растолковать простейшие вещи? Неужели я — не кто-нибудь, а я! — должен объяснять это тебе лично?!
В королевстве не было человека важнее его самого. И он ещё обязан тратить драгоценное время на просвещение этой дуры?
— Сколько лет ты уже корчишь из себя хозяйку? Маргарита умерла, вся власть у тебя! И что в итоге? Какой от тебя вообще прок?!
Рубина помертвела, не в силах издать ни звука. Закусив платок, она изо всех сил давила рыдания. Слёзы, которые можно было им утереть, так и застыли в глазах.
Будь она моложе, король бы только восхитился её красотой: Рубина когда-то слыла первой красавицей Сан-Карло. Но теперь её увядшее, морщинистое лицо в слезах выглядело жалко и нелепо — дальше некуда.
— Хватит молоть чушь, иди к себе и спи!
Лео III рывком поднялся из-за стола. Видеть её больше не хотелось.
— И без того на душе тошно!
Он вихрем вылетел из столовой. То, что король ушёл сам, а не выставил Рубину вон, было последним проявлением уважения к ней... А точнее — остатками страха, который он всё ещё перед ней испытывал.----------------Прим. перев.: упоминание «красной и жёлтой пищи» похоже на шутливую отсылку к средневековой гуморальной медицине. Красный цвет связывали с кровью, жёлтый — с жёлтой желчью; обе жидкости считались «горячими». Судороги в античной и средневековой медицине объясняли их избытком или истощением, поэтому лекарь мог видеть причину в слишком «горячей» и сытной еде.С современной точки зрения диета могла бы иметь смысл, если судорога была вызвана дефицитом макроэлементов вроде магния или кальция (а в брокколи и зелени довольно много магния). Но у короля сифилис, и об этом автор аккуратно напоминает в контексте их отношений с Рубиной. Для одной из поздних форм нейросифилиса — спинной сухотки (tabes dorsalis) — характерны именно резкие стреляющие боли в ногах и нарушения чувствительности, так что ночной приступ допускает и другое прочтение.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...