Дата выхода оригинала: 20.10.24
Дипломатичный ответ на вопрос Лео III звучал бы так: «Это решать епископам на соборе».
Однако папа Людовико с улыбкой произнёс:
— Я смотрю на это дело вполне благосклонно.
Понтифик прямо дал понять, что повлияет на решение собора. Иными словами, он недвусмысленно высказался в поддержку амнистии по Алеманнскому закону!
Чезаре просиял. Ему пришлось прикусить губу, чтобы не вцепиться в руку понтифика и не затрясти её с восторженным: «Спасибо, спасибо!» Будучи старшим незаконнорождённым сыном короля, он рассчитывал, что если амнистия охватит дату его рождения, то он сам собой станет принцем королевской крови с правом наследования престола.
Заметив, как Чезаре густо покраснел, папа благодушно добавил:
— Да послужит эта амнистия светочем надежды для талантливых, но обделённых юношей.
Ариадна едва сдерживала смех, глядя на милостивое выражение лица Людовико. В её ушах словно прозвучал голос понтифика: «Вот только я не говорил, что это коснётся тебя».
Симон де Маре подумал, что главный мерзавец здесь — всё-таки Людовико. Папа с таким бесстыдным видом изображал неведение — точь-в-точь как тогда, перед объявлением преемника, — что кардинал вновь вскипел от давней злости.
В поддельной записи о рождении Чезаре значился племянником короля. Если вместе с амнистией по Алеманнскому закону усилить доктрину публичной достоверности документов, герцога Пизано амнистия не коснётся. Суть проекта в том и состояла: кем бы ты ни родился на самом деле, твой статус определяют только бумаги. А «законнорождённого» племянника короля нельзя узаконить повторно.
Чезаре искренне радовался, ничего об этом не зная, а Людовико ехидно улыбался, прекрасно понимая, что тот останется в дураках.
Несмотря на повисшее в комнате осуждение, папа лишь невозмутимо поковырял в ухе. От чужой неприязни ухо, конечно, слегка зудело, но для понтифика это было привычным делом — издержки положения.
Весь план придумала вторая дочка де Маре, а сам кардинал согласился его провернуть. Настоящие злодеи — эти двое, отец и дочь. Папа просто поддакивал — с чего бы ему чувствовать себя виноватым? Если герцог Пизано потом и побежит за кем-то с ножом, то за де Маре, а не за ним.
Терять папе было нечего, и, отбросив любые угрызения совести, он довольно ухмыльнулся.
○ ○ ○
В высшем свете Сан-Карло уже вовсю судачили, что кардинал де Маре стал первой фигурой папской курии.
Ходили даже такие разговоры:
— Его Величество просил папу о личной аудиенции, но Его Святейшество отказался принимать короля без кардинала де Маре!
— Папа ведь и сам прекрасно говорит по-этрусски… Это знак наивысшего доверия.
— Да что там! Говорят, теперь вообще ни одна бумага не идёт наверх в обход кардинала.
На деле папа лишь спешно натаскивал Симона де Маре на роль преемника, однако со стороны казалось, будто тот в одночасье взлетел на вершину власти и стал первым после папы — выше всех остальных.
Впрочем, назвать кардинала де Маре просто вторым лицом Святого Престола и влиятельным главой Папского двора значило преуменьшить его вес. Преемник ведь не просто занимает второе место: стоит предшественнику умереть, как именно он займёт папский престол.
— Слыхали, Святой Престол собирается поднять налог на монастырские вина? На сколько, думаете, взвинтят? Процентов на тридцать? На сорок?
— Сами монастыри надеются на двадцать… Да только это пустые надежды.
— И то верно. Если судить по налогам на выпивку и предметы роскоши, меньше сорока, а то и пятидесяти процентов ждать не приходится.
Землевладельцы центральных и южных областей королевства только и обсуждали грядущее повышение налога на алкоголь, объявленное Святым Престолом.
Формально папа продвигал эту меру под благочестивым предлогом борьбы с пьянством и бесчинствами. На самом же деле Людовико вынашивал свой последний замысел: изыскать внутри курии как можно больше средств на грядущий крестовый поход. Ради этого церковные иерархи и нацелились на монастырские винодельни.
— Если пошлину задерут выше монастырских ожиданий, церковное вино станет попросту невыгодным!
— Да для наших земель это золотая жила! У тебя ведь в поместье тоже давят вино? Сам представь: если монастырь по соседству заколотит погреба…
— Слушай-ка, грех упускать такой шанс! Надо брать быка за рога!
— А у тебя есть выход на Его Высокопреосвященство? Шепнул бы ему кто, чтоб задрал налог по самое не могу!
Дворяне, почуяв лёгкую наживу, подняли форменный гвалт и кинулись осаждать кардинала де Маре со своими прошениями.
Вот только подобраться к нему теперь было не так-то просто. Большой куш срывает тот, кто заранее встал у шлюза, пока не хлынула вода, — кардинал же взлетел слишком высоко. А раз прямого хода к нему не нашлось, просители принялись обхаживать его ближний круг.
— Смотрю я на тебя, Ипполито: а цена твоя в последнее время изрядно подросла!
Леандро де Леонати по-свойски хлопнул его по плечу с показным дружелюбием, хотя особой близости между ними никогда не было. С Ипполито он свёл знакомство лишь недавно — через свою кузину Летицию, подругу Изабеллы. Связи, замешанные на взаимном расчёте, требуют постоянного обмена услугами, если хочешь и дальше сидеть за одним столом с нужными людьми, и Леандро исправно играл свою роль.
— Ты только послушай, какую весть я тебе принёс: сам граф Пинателли желает видеть тебя у себя в салоне на следующем собрании!
— Граф Пинателли?
Род Пинателли владел землями Монтефорджа в центрально-южном регионе Этрусского королевства. Когда прямая герцогская ветвь пресеклась, владения перешли к дальним родственникам. Титул угас, но земли остались, а потому для этих мест дом Пинателли оставался грозной силой — словно лиса на горе, где нет тигра.
Сам граф мнил себя полновластным владыкой пустующих земель центра и юга — тех, что не принадлежали южному гегемону, герцогству Таранто, и восточному оплоту маркиза Гуальтьери.
Губы Ипполито расплылись в довольной ухмылке: он просто не мог совладать с нахлынувшим восторгом. Отказаться от такого приглашения было решительно невозможно. Взяв с собой синьора Леонати — в юности тот не терял времени даром и всё-таки выслужил рыцарский чин, — и помыкая им словно кучером, Ипполито явился в салон графа Пинателли.
Там его ждал ещё более упоительный приём.
В обычное время граф Пинателли не удостоил бы и взглядом бастарда из простолюдинов. Однако сейчас он обеими руками схватил ладони гостя, лично увлёк его внутрь и громогласно обратился к собравшимся:
— Господа, прошу внимания! Позвольте представить вам старшего сына кардинала — синьора Ипполито из графского дома де Маре!
При звуках имени «де Маре» все разом повернули головы.
Ипполито упивался моментом. Граф Пинателли не просто начал расхваливать дом де Маре, но и так усердно льстил самому гостю, что у наивной приманки окончательно помутилось в голове от восторга.
— Синьор Ипполито — прозорливый молодой господин, подающий большие надежды! — воскликнул граф.
Главы влиятельных дворянских домов дружно зааплодировали. От прилива адреналина сердце у Ипполито готово было выскочить из груди.
— О-о, как поживает ваш досточтимый отец?
— Какой статный молодой человек!
— Подойдите-ка ближе, пригубите с нами вина!
К счастью для Ипполито, здешние господа ничего не знали о его недавних сомнительных заработках. Почти все они были главами семейств, и большинству было уже под пятьдесят, а его особый табак расходился в основном среди золотой молодёжи.
Слыша столь бурные восторги старших, Ипполито расправил плечи от самодовольства. Вот только собравшихся заботил лишь винный налог Святого Престола, до самого же Ипполито им не было дела ни на единую либру. Впрочем, матёрые интриганы ничем не выдавали своих мыслей перед сопляком, которому до них ещё расти и расти.
Землевладельцы щедро осыпали Ипполито похвалами и сулили ему блестящее будущее, отчего у него кругом шла голова.
— Если такой выдающийся молодой человек не служит при дворе — это же потеря для всего государства!
— К тому же ходят слухи о скорой амнистии по Алеманнскому закону! Стоит её принять, и устроиться на службу вам будет куда проще!
Служба во дворце не была закрыта для бастардов, но при прочих равных выбирали кандидата с безупречным происхождением. Желая польстить гостю ещё сильнее, один из дворян ткнул соседа локтем:
— Полно вам, ведь кардинал де Маре — его родной отец! Неужто он обделит собственного сына?
Ипполито уже не мог скрыть блаженной ухмылки. Единственное, на что его хватило, — попытаться вежливым тоном сказать не самые вежливые вещи.
— Вот как… Я так и думал.
Видя, как Ипполито окончательно растаял, дворяне принялись превозносить его пуще прежнего.
— Стоит только объявить амнистию по Алеманнскому закону, и перед вами откроется прямая дорога к успеху!
— Да эта амнистия — пустяки! С такими-то талантами… Вам непременно найдут большое дело!
— Служба при дворце — лишь начало! Разве Его Величество оставит вас без награды, стоит лишь проявить себя?
Они без конца сыпали примерами из прошлого, когда ради союза с могущественными сановниками король жаловал высокие титулы их родне и приближённым.
Ипполито совсем потерял голову, отбросив последние крупицы разума.
— Ха-ха-ха! Почтенные господа, положитесь на меня! Как только всё уладится, с меня причитается роскошное угощение! Ха-ха-ха-ха! — кричал он, пьяно покачиваясь и сжимая в обеих руках по хрустальному бокалу с дорогущей граппой, которую ему всё подливали и подливали.
Разумеется, за всё приходилось платить. В обмен на дорогое пойло дворяне вытянули из Ипполито признание: кардинал де Маре тоже питает слабость к хорошей граппе. Граф Пинателли тут же поддакнул и пообещал, что если Ипполито пожалует к нему вместе с досточтимым отцом, то он откупорит пятидесятилетнюю граппу высшей пробы.
— Тепло посидим в моём кабинете! Угощу вас редчайшей граппой тысячи семьдесят седьмого года из самого монастыря Сан-Перчини.
— Что? У вас есть граппа такой выдержки?
— Конечно! Это семейная реликвия, настоящая драгоценность. Из всей коллекции уцелела лишь одна-единственная бутылка.
Напиток и правда был редким, вот только в погребах графа оставалось ещё добрых полтора десятка таких бутылок.
Дворяне всегда закупали спиртное ящиками, запасая его десятками, а то и сотнями бутылок. Однако байка про «последний товар на всю округу» — это азбука любого надувательства. Ослеплённый тщеславием, Ипполито забыл о любой осторожности и лишь жадно облизывался при мысли о том, как пригубит граппу монастыря Сан-Перчини урожая 1077 года. Ему до смерти хотелось стать тем самым счастливчиком, который осушит последнюю драгоценную бутылку в королевстве.
В итоге Ипполито во всеуслышание пообещал графу Пинателли и всем гостям салона, что непременно приведёт сюда отца, хотя они с кардиналом до сих пор даже не помирились.
— Да мой отец!.. Только мне одному!.. Доверяет больше всех на свете! — возбуждённо вопил Ипполито, у которого уже заплетался язык. — Я приведу его! Скажу слово — и он пойдёт за мной куда угодно! Я ведь его единственный старший сын! Ха-ха-ха-ха-ха!
Но хмель рано или поздно выветривается, а вместе с ним проходит и наваждение. Когда вечер закончился и Ипполито отправился домой, он немного пришёл в себя.
Глаза его тревожно забегали. И пугала его вовсе не мысль о том, что он не сумеет затащить отца в салон графа.
Что если контрабанда выйдет мне боком?
На пути к высоким чинам неизменно приходится сталкиваться с наговорами и завистью. Вот только обвинение в том, что Ипполито тайно ввозил и сбывал этот дурманящий табак, было бы вовсе не наговором, а доносом во благо королевства.
Ипполито и сам прекрасно знал, что товар, который он привозит и продаёт, ломает людям жизни. Он тешил себя мыслью, будто добавляет сущую малость, а сам к этой отраве и вовсе не притрагивается. Одно это говорило само за себя.
Моё богатство… почёт… будущие чины…
Вообразив столь блестящее будущее и то, как оно в один миг может пойти прахом, Ипполито содрогнулся всем телом. Потерять всё он не мог.
Уж конечно, ни за что на свете!
○ ○ ○
— Слушай, Марко, — начал Ипполито.
Они сидели в логове у пристани — старом складе, где хранились запасы его особого табака. Разговор шёл с «Портовым Марко», главарём банды контрабандистов, к которым и прибился Ипполито.
— Людей у нас прибавилось… Торговля идёт в гору… Зачем я вам теперь вообще нужен?
Марко нахмурился. Это был лысый громила с бугрящимися мышцами и глубоким шрамом через всё лицо. И хоть ему было едва за двадцать, на вид он тянул на все сорок.
— Это что ещё за бред?
В отличие от блестящего черепа, брови у Марко были густыми и смоляными; сейчас они сердито дёрнулись. Именно Ипполито придумал особый состав табачной смеси. Шестёрки из банды уже знали поставщиков, но саму пропорцию держал в голове только он. Если бы он переметнулся к чужакам, по банде Марко это нанесло бы смертельный удар.
— Решил на другой корабль перескочить? — глухо зарычал Марко, заподозрив неладное.
По его разумению, лучше всего было вразумить этого холёного неженку, от которого за версту разило чернилами, хорошим запугиванием.
— Я подобрал тебя на улице с расквашенной мордой и разбитым в кровь носом, а ты теперь соскочить вздумал?
Лысый Марко повернулся к своим шестёркам:
— Как мы поступаем с неблагодарными тварями?
Четверо или пятеро здоровяков, один другого уродливее, дружно гаркнули в ответ:
— Мочим, брат!
Ипполито побледнел.
— Слыхал, что ребята говорят? — зловеще протянул Марко, буравя его взглядом.
Перепуганный Ипполито вжал голову в плечи, рухнул на колени и распластался перед ним, не в силах вымолвить ни слова. Но Марко, навидавшийся всякого на этих пристанях, сразу раскусил: этот тип вовсе не смирился. Пусть сейчас он и согнулся в три погибели, при первой же возможности непременно попытается добиться своего.
Марко решил втолковать ему суть так, как умел лучше всего.
— Портовый Марко — человек милосердный, я повадки этих дикарей не одобряю. «Замочить»… ишь чего удумали, тупоголовые скоты! — Он заговорил почти ласково, но от этого вкрадчивого тона у Ипполито волосы на затылке встали дыбом. — Замочишь — потроха испортишь. Зачем же за уход из дела ещё и кишками расплачиваться? Повредишь их — сразу сдохнешь, так ведь?
Марко выставил вперёд правую руку и неторопливо загнул большой и указательный пальцы.
— Сделаем всё аккуратно. Три пальца. Как тебе?
Лицо Ипполито стало белее мела. ---------------- Прим. перев.: любопытно, что сленг контрабандистов так схож в разных языках. В оригинале шестёрки Марко отвечают ему: 담가 버립니다, 형님. Буквально это переводится как «Замачиваем, хён-ним» — в смысле «Мочим, брат». 형님 (хён-ним) как раз и означает «старший брат», а в криминальной среде служит уважительным обращением к главарю. В итальянском жаргоне у этого слова есть, гм, побратим — fratellone, поэтому игру слов мы постарались сохранить. Английская версия (we kill them), к сожалению, её не передаёт. Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...