Возможно, троица произвела слишком уж оглушительный фурор, поэтому дальнейшая церемония пробуждения окончательно вернулась в спокойное, будничное русло.
Возможно, троица произвела слишком уж оглушительный фурор, поэтому дальнейшая церемония пробуждения окончательно вернулась в спокойное, будничное русло.
Больше не было ни ослепительного сияния праздничных знамений, ни потрясённых вздохов в толпе — лишь кое-где вспыхивали скромные ореолы обычных стихий.
Больше не было ни ослепительного сияния праздничных знамений, ни потрясённых вздохов в толпе — лишь кое-где вспыхивали скромные ореолы обычных стихий.
Многие ученики от этого лишь тайно перевели дух. Выходить на постамент под пристальным взглядом тысяч глаз — и без того тяжелейшее испытание, словно на плечах лежит тысячепудовый груз. И слава богу, что трое предыдущих монстров забрали всё внимание себе: самые застенчивые ребята даже бросали в их сторону полные искренней благодарности взгляды.
Многие ученики от этого лишь тайно перевели дух. Выходить на постамент под пристальным взглядом тысяч глаз — и без того тяжелейшее испытание, словно на плечах лежит тысячепудовый груз. И слава богу, что трое предыдущих монстров забрали всё внимание себе: самые застенчивые ребята даже бросали в их сторону полные искренней благодарности взгляды.
Вот только с тех пор на сцене больше не появилось ни одного Повелителя Праздников.
Вот только с тех пор на сцене больше не появилось ни одного Повелителя Праздников.
Впрочем, людям это казалось как раз естественным. С чего бы праздничным наследиям расти на каждом шагу, точно кочаны капусты?
Впрочем, людям это казалось как раз естественным. С чего бы праздничным наследиям расти на каждом шагу, точно кочаны капусты?
На трибуне для почетных гостей городской начальник У Голян не выпускал из рук телефон. С той самой секунды, как Чэнь Чжао пробудил наследие Чунцю, голос чиновника ни разу не опускался ниже победного клича. Едва скинув предыдущий вызов, он тут же ловко застучал пальцами по экрану, набирая новый номер, и заорал так, что у стоявших рядом заложило уши:
На трибуне для почетных гостей городской начальник У Голян не выпускал из рук телефон. С той самой секунды, как Чэнь Чжао пробудил наследие Чунцю, голос чиновника ни разу не опускался ниже победного клича. Едва скинув предыдущий вызов, он тут же ловко застучал пальцами по экрану, набирая новый номер, и заорал так, что у стоявших рядом заложило уши:
— Алло! Гао, дружище! Это я, У Голян!
— Алло! Гао, дружище! Это я, У Голян!
Из динамика донеслось какое-то сомнение, но Голян лишь хлопнул себя по бедру и загремел ещё громче:
Из динамика донеслось какое-то сомнение, но Голян лишь хлопнул себя по бедру и загремел ещё громче:
— Что?! Какое ещё «ты чего пьяный звонишь»?! Я тебе дело говорю! У нас в Цзяньмэне сегодня разом проклюнулись три Повелителя Праздников! И один из них — Чунцю! Слышишь, Чунцю, один из четырёх великих традиционных праздников!
— Что?! Какое ещё «ты чего пьяный звонишь»?! Я тебе дело говорю! У нас в Цзяньмэне сегодня разом проклюнулись три Повелителя Праздников! И один из них — Чунцю! Слышишь, Чунцю, один из четырёх великих традиционных праздников!
Он сделал паузу, вытянул шею и с азартом пригрозил:
Он сделал паузу, вытянул шею и с азартом пригрозил:
— Ты мне тут зубы не заговаривай! Сразу предупреждаю: «Маотай» я не пью, так что даже не думай присылать!
— Ты мне тут зубы не заговаривай! Сразу предупреждаю: «Маотай» я не пью, так что даже не думай присылать!
В завершение он с победным видом махнул рукой:
В завершение он с победным видом махнул рукой:
— А? Вечером приедешь? Отлично! Буду ждать у себя в кабинете, посидим, перетрем как следует!
— А? Вечером приедешь? Отлично! Буду ждать у себя в кабинете, посидим, перетрем как следует!
Бросив трубку, У Голян всё ещё купался в волнах восторга. Он сделал пару шагов подпрыгивающей походкой и расплылся в довольной ухмылке. Окружающие глазели на него как на сумасшедшего, но чиновнику было плевать. Он вновь азартно грохнул ладонью по колену и от души выругался:
Бросив трубку, У Голян всё ещё купался в волнах восторга. Он сделал пару шагов подпрыгивающей походкой и расплылся в довольной ухмылке. Окружающие глазели на него как на сумасшедшего, но чиновнику было плевать. Он вновь азартно грохнул ладонью по колену и от души выругался:
— Каф-ф! Чёрт возьми, да я годами об этом мечтал! Каждый день только и слышишь: «бюджет, бюджет, денег нет», жмутся за каждую копейку! Посмотрю я теперь, как они открутятся!
— Каф-ф! Чёрт возьми, да я годами об этом мечтал! Каждый день только и слышишь: «бюджет, бюджет, денег нет», жмутся за каждую копейку! Посмотрю я теперь, как они открутятся!
Стоявший рядом секретарь осторожно коснулся его локтя и тихо шепнул:
Стоявший рядом секретарь осторожно коснулся его локтя и тихо шепнул:
— Начальник, ваша дочь на сцене.
— Начальник, ваша дочь на сцене.
У Голян вздрогнул. Его взгляд мгновенно пробил толпу и приковался к хрупкому силуэту в самом центре постамента, а выражение глаз разом стало невообразимо сложным.
У Голян вздрогнул. Его взгляд мгновенно пробил толпу и приковался к хрупкому силуэту в самом центре постамента, а выражение глаз разом стало невообразимо сложным.
Как же он хотел, чтобы эта девчонка осталась обычной, прожила спокойную, счастливую жизнь под крылом у отца, не зная ни бурь, ни потрясений. Но ступив на этот путь, назад уже не повернёшь... Он никогда не забудет, насколько алой была окровавленная броня матери У Юэ, когда та сгинула в пасти иномирового тваря.
Как же он хотел, чтобы эта девчонка осталась обычной, прожила спокойную, счастливую жизнь под крылом у отца, не зная ни бурь, ни потрясений. Но ступив на этот путь, назад уже не повернёшь... Он никогда не забудет, насколько алой была окровавленная броня матери У Юэ, когда та сгинула в пасти иномирового тваря.
Но вспомнив, как дочь стискивала зубы и продолжала тренировки вопреки травмам, он почувствовал, как грудь распирает неописуемая гордость.
Но вспомнив, как дочь стискивала зубы и продолжала тренировки вопреки травмам, он почувствовал, как грудь распирает неописуемая гордость.
— Четвёртая во всей школе... — пробормотал он дрожащим голосом. — Моя Юэ-эр... четвёртая во всей школе...
— Четвёртая во всей школе... — пробормотал он дрожащим голосом. — Моя Юэ-эр... четвёртая во всей школе...
На постаменте У Юэ не колебалась ни секунды. Она решительно и чётко прижала ладонь к ледяному камню проявления.
На постаменте У Юэ не колебалась ни секунды. Она решительно и чётко прижала ладонь к ледяному камню проявления.
В то же мгновение хищный, яркий, точно пламя, алый луч взвился в небеса, разрезая остатки серебристого лунного света над площадью!
В то же мгновение хищный, яркий, точно пламя, алый луч взвился в небеса, разрезая остатки серебристого лунного света над площадью!
Каменный диск снова отозвался глухим, рокочущим гулом. Стрелка медленно поползла по кругу и наконец намертво застыла на неприметном маленьком секторе, где была вышита невероятно реалистичная императорская мантия с фениксом.
Каменный диск снова отозвался глухим, рокочущим гулом. Стрелка медленно поползла по кругу и наконец намертво застыла на неприметном маленьком секторе, где была вышита невероятно реалистичная императорская мантия с фениксом.
Часовая стрелка без малейшего отклонения указывала прямо на первое число девятого месяца!
Часовая стрелка без малейшего отклонения указывала прямо на первое число девятого месяца!
— Это Праздник Дочерей!
— Это Праздник Дочерей!
Кто-то выкрикнул это первым, и уже в следующую секунду площадь взорвалась оглушительным, подобным обвалу гор ревом! Этот восторг был громче, чем после всех трёх предыдущих пробуждений вместе взятых!
Кто-то выкрикнул это первым, и уже в следующую секунду площадь взорвалась оглушительным, подобным обвалу гор ревом! Этот восторг был громче, чем после всех трёх предыдущих пробуждений вместе взятых!
В этот миг тысячи жителей города не смогли сдержать слез радости. Люди обнимали незнакомцев, размахивали руками и со слезами на глазах кричали эту весть друг другу.
В этот миг тысячи жителей города не смогли сдержать слез радости. Люди обнимали незнакомцев, размахивали руками и со слезами на глазах кричали эту весть друг другу.
Пробуждение Циси, Чунъяна или Чунцю вызывало у них гордость — они радовались за страну, обретшую новых защитников. Но сейчас, своими глазами видя пробуждение Праздника Дочерей — уникального наследия их родного города, не появлявшегося несколько десятилетий, — никто не мог оставаться равнодушным. Стоит этой девушке вырасти, и она станет духом-хранителем Цзяньмэня, славой, впечатанной в их общую кровь!
Пробуждение Циси, Чунъяна или Чунцю вызывало у них гордость — они радовались за страну, обретшую новых защитников. Но сейчас, своими глазами видя пробуждение Праздника Дочерей — уникального наследия их родного города, не появлявшегося несколько десятилетий, — никто не мог оставаться равнодушным. Стоит этой девушке вырасти, и она станет духом-хранителем Цзяньмэня, славой, впечатанной в их общую кровь!
Алое сияние будто ответило на ликование целого города: оно вспыхнуло ещё ярче, полностью окутав У Юэ. Волна величественной императорской ауры хлынула во все стороны. Но в ней не было ни капли тиранической жестокости — напротив, чувствовалась лишь женственная грация и непреклонная решительность.
Алое сияние будто ответило на ликование целого города: оно вспыхнуло ещё ярче, полностью окутав У Юэ. Волна величественной императорской ауры хлынула во все стороны. Но в ней не было ни капли тиранической жестокости — напротив, чувствовалась лишь женственная грация и непреклонная решительность.
В клубах светового тумана медленно выкристаллизовался исполинский силуэт феникса.
В клубах светового тумана медленно выкристаллизовался исполинский силуэт феникса.
Его оперение переливалось всеми оттенками пламени, а в глазах читалась бесконечная нежность. Опустив величественную главу, птица окинула взглядом бурлящую землю и бережно расправила крылья, едва ощутимо касаясь людей, что смотрели на неё снизу вверх. Феникс полностью обуздал свою давящую мощь, боясь растревожить эту горячую, искреннюю веру.
Его оперение переливалось всеми оттенками пламени, а в глазах читалась бесконечная нежность. Опустив величественную главу, птица окинула взглядом бурлящую землю и бережно расправила крылья, едва ощутимо касаясь людей, что смотрели на неё снизу вверх. Феникс полностью обуздал свою давящую мощь, боясь растревожить эту горячую, искреннюю веру.
Чэнь Чжао, заворожённо глядя на парящие в воздухе огненные крылья, резко прищурился. Каждое перо состояло из тысяч красно-золотых всполохов, по которым струились едва заметные огненные узоры.
Чэнь Чжао, заворожённо глядя на парящие в воздухе огненные крылья, резко прищурился. Каждое перо состояло из тысяч красно-золотых всполохов, по которым струились едва заметные огненные узоры.
И пока его дух пребывал в смятении, перед глазами неожиданно всплыла светло-золотая панель:
И пока его дух пребывал в смятении, перед глазами неожиданно всплыла светло-золотая панель:
[Имя: У Юэ]
[Имя: У Юэ]
[Возраст: 18]
[Возраст: 18]
[Пробуждение: Праздник Дочерей (Уникальный праздник данного города, учреждённый в память о правившей тысячелетие назад Императрице. В день праздника всем женщинам города предоставляется выходной. Пробуждённый значительно усиливает собственную ауру и получает повышенную способность к управлению стихией огня)]
[Пробуждение: Праздник Дочерей (Уникальный праздник данного города, учреждённый в память о правившей тысячелетие назад Императрице. В день праздника всем женщинам города предоставляется выходной. Пробуждённый значительно усиливает собственную ауру и получает повышенную способность к управлению стихией огня)]
[Уровень: Двенадцатый ранг (Временное одержание остаточной волей У Чжао)]
[Уровень: Двенадцатый ранг (Временное одержание остаточной волей У Чжао)]
«У Чжао?! Двенадцатый ранг?!»
«У Чжао?! Двенадцатый ранг?!»
Чэнь Чжао едва не поперхнулся воздухом.
Чэнь Чжао едва не поперхнулся воздухом.
У Чжао — единственная женщина в истории, взошедшая на императорский престол, та самая Великая Императрица!
У Чжао — единственная женщина в истории, взошедшая на императорский престол, та самая Великая Императрица!
А уж двенадцатый ранг — это вышина, недосягаемая ни для кого в их крае. В данный момент сильнейший из пробуждённых в Цзяньмэне едва-едва перешагнул порог девятого ранга.
А уж двенадцатый ранг — это вышина, недосягаемая ни для кого в их крае. В данный момент сильнейший из пробуждённых в Цзяньмэне едва-едва перешагнул порог девятого ранга.
Феникс, сотворённый из сияющих перьев, словно ощутил на себе его пристальный взор и медленно повернул голову. Его глаза, подобные двум пылающим закатным солнцам, излучали правительственное величие, смешанное с тихой лаской. Взгляд священной птицы на мгновение пересекся со взглядом Чэнь Чжао, но не задержался, а лишь скользнул по нему и устремился дальше.
Феникс, сотворённый из сияющих перьев, словно ощутил на себе его пристальный взор и медленно повернул голову. Его глаза, подобные двум пылающим закатным солнцам, излучали правительственное величие, смешанное с тихой лаской. Взгляд священной птицы на мгновение пересекся со взглядом Чэнь Чжао, но не задержался, а лишь скользнул по нему и устремился дальше.
Феникс поднял голову, вглядываясь в панораму города.
Феникс поднял голову, вглядываясь в панораму города.
Взирая на леса небоскребов и потоки духовной энергии, что неспешно текли по улицам, точно невидимые реки, птица не смогла скрыть нахлынувших чувств. В её глазах проскользнула тоска по родной земле, изумление перед бегом эпох и тихая надежда на будущее.
Взирая на леса небоскребов и потоки духовной энергии, что неспешно текли по улицам, точно невидимые реки, птица не смогла скрыть нахлынувших чувств. В её глазах проскользнула тоска по родной земле, изумление перед бегом эпох и тихая надежда на будущее.
Спустя мгновение феникс запрокинул голову и издал протяжный клич.
Спустя мгновение феникс запрокинул голову и издал протяжный клич.
Чистый, звонкий клич пронзил облака, заставив сам воздух содрогнуться от вибрации, а далёкий щит духовной защиты пошёл крупной зыбью.
Чистый, звонкий клич пронзил облака, заставив сам воздух содрогнуться от вибрации, а далёкий щит духовной защиты пошёл крупной зыбью.
Красно-золотое пламя с рёвом вырвалось из его тела, рассыпавшись по небу проливным световым дождём. Силуэт феникса растаял в этом сиянии и окончательно исчез.
Красно-золотое пламя с рёвом вырвалось из его тела, рассыпавшись по небу проливным световым дождём. Силуэт феникса растаял в этом сиянии и окончательно исчез.
Осталась лишь У Юэ, окутанная мягким алым коконом.
Осталась лишь У Юэ, окутанная мягким алым коконом.
Этот свет грел, точно ласковый огонь. Её длинные волосы плавно покачивались в алых лучах, а на юном, ещё по-детски нежном лице проступили непередаваемое величие и невозмутимость.
Этот свет грел, точно ласковый огонь. Её длинные волосы плавно покачивались в алых лучах, а на юном, ещё по-детски нежном лице проступили непередаваемое величие и невозмутимость.
У Голян, стоявший в задних рядах, незаметно сжал кулаки. Он ошеломлённо смотрел на дочку, затерянную в алом мареве, и чувствовал, как ком встал в горле, не давая вытолкнуть ни звука.
У Голян, стоявший в задних рядах, незаметно сжал кулаки. Он ошеломлённо смотрел на дочку, затерянную в алом мареве, и чувствовал, как ком встал в горле, не давая вытолкнуть ни звука.
Это была его дочь.
Это была его дочь.
И в то же время она больше не походила на ту девчушку из его воспоминаний, которая любила повиснуть у него на руке или плакала в подушку из-за плохой оценки.
И в то же время она больше не походила на ту девчушку из его воспоминаний, которая любила повиснуть у него на руке или плакала в подушку из-за плохой оценки.
Алое сияние очерчивало ее гордую, прямую осанку. В разлете бровей залегла суровая строгость — черта, которой у неё никогда не было, но которая казалась отцу до боли знакомой.
Алое сияние очерчивало ее гордую, прямую осанку. В разлете бровей залегла суровая строгость — черта, которой у неё никогда не было, но которая казалась отцу до боли знакомой.
На миг образ стоящей перед ним У Юэ наложился на другой силуэт, похороненный в самой глубине его памяти.
На миг образ стоящей перед ним У Юэ наложился на другой силуэт, похороненный в самой глубине его памяти.
Это было много лет назад.
Это было много лет назад.
Тренировочное поле, длинная тень от заходящего солнца. Она с высоким конским хвостом на затылке, капли пота стекают по подбородку, а на губах — дерзкая, открытая улыбка. Копье в её руках описывает дугу, взметая песчаную бурю, а сама она подобна клинку, вынутому из ножен, — чистая, звенящая сталь.
Тренировочное поле, длинная тень от заходящего солнца. Она с высоким конским хвостом на затылке, капли пота стекают по подбородку, а на губах — дерзкая, открытая улыбка. Копье в её руках описывает дугу, взметая песчаную бурю, а сама она подобна клинку, вынутому из ножен, — чистая, звенящая сталь.
«Голян, наш ребёнок обязательно должен стать сильнее меня», — смеясь, говорила она ему тогда.
«Голян, наш ребёнок обязательно должен стать сильнее меня», — смеясь, говорила она ему тогда.
— АЮэ... — губы У Голяна задрожали, выплёвывая едва слышный шепот, будто он боялся спугнуть привидение.
— АЮэ... — губы У Голяна задрожали, выплёвывая едва слышный шепот, будто он боялся спугнуть привидение.
Он медленно поднял дрожащую руку, словно пытаясь дотянуться до дочери. В его глазах смешались горькая тоска и невыразимая гордость.
Он медленно поднял дрожащую руку, словно пытаясь дотянуться до дочери. В его глазах смешались горькая тоска и невыразимая гордость.
— Наша дочь... так похожа на тебя.
— Наша дочь... так похожа на тебя.
Налетевший ветерок взъерошил седые пряди у него на висках.
Налетевший ветерок взъерошил седые пряди у него на висках.
Гудение толпы, крики, восторженные возгласы — всё это словно унеслось прочь, оставив лишь бешеный стук его собственного сердца да силуэт дочери, становившийся всё отчётливее в гаснущем алом сиянии.
Гудение толпы, крики, восторженные возгласы — всё это словно унеслось прочь, оставив лишь бешеный стук его собственного сердца да силуэт дочери, становившийся всё отчётливее в гаснущем алом сиянии.

Комментарии

Загрузка...