Вот в чём трудность начинания с нуля: порой ты прекрасно знаешь, что это отравленная приманка, но ради накопления первоначального капитала всё равно вынужден её проглотить.
Ван Пин со вздохом перевёл взгляд на «тайную запись избавления от бед трех трупов и девяти червей». По сравнению с «Вором, крадущим жизнь», эта техника была куда грубее и лишь ненамного превосходила «метод достижения свободы на небесах Шести желаний». Впрочем, благодаря накопленному опыту и глубокому пониманию он осваивал её на удивление быстро.
«Три трупа и девять червей гнездятся в человеческом теле».
«Три трупа ведают тремя страстями человека: верхний — алчностью, средний — чревоугодием, нижний — похотью. Когда три трупа отсечены и изгнаны из тела, три страсти угасают, и тогда можно приблизиться к Дао».
«Девять червей обитают в девяти отверстиях человеческого тела: скрытный, драконий, мясной, белый, красный, диафрагменный, лёгочный, желудочный и навозный — они исток мириад болезней».
«Отсеки все три трупа — и постигнешь совершенную полноту истинной природы».
«Истреби девять червей — и телесная жизнь сама собой обретёт целостность».
Сидя на циновке, Ван Пин с чувством произнёс:
— Совместное взращивание природы и жизни... Если удастся достичь состояния, когда форма и дух воистину дивны, считай, Человеческое Бедствие первой ступени кары пройдено.
Тогда можно стать внешним учеником.
«Не зря это секта бессмертных, — про себя подивился Ван Пин. — Хоть практиковать её и трудно, но замысел этой „тайной записи избавления от бед трех трупов и девяти червей“ на самом деле весьма высок».
Она гармонична и чиста, а Дао в ней следует естественности.
Если кто-то действительно сумеет преодолеть все трудности практики, довести её до совершенства и пройти Человеческое Бедствие, то его способности к культивации будут неоспоримы.
В записях Пинцзян-цзы встречались вольные практики с негодным духовным корнем, которые благодаря поразительной способности к постижению осваивали этот метод всего за два с половиной года и одолевали Человеческое Бедствие.
В день завершения практики это привлекло внимание даже нескольких мастеров выплавления изначальной ци.
Впоследствии того баловня небес среди вольных практиков и вовсе в виде исключения принял в ученики Двор защитников дхармы — один из трёх великих дворов секты, после чего тот вознёсся в иной мир, и вестей о нём больше не было.
От этих мыслей Ван Пин тоже ощутил воодушевление.
«Интересно, каков мой талант?»
Не теряя времени, он сразу сел скрестив ноги, погрузился в созерцание и попытался практиковать «тайную запись избавления от бед трех трупов и девяти червей», визуализируя в море сознания описанные в технике три трупа и девять червей.
Подобное как раз и убеждало его в том, что его перемещение не было захватом чужого тела.
«Судя по воспоминаниям, Пинцзян-цзы давным-давно освоил „тайную запись избавления от бед трех трупов и девяти червей“, но всё, что касалось самой практики, оставалось крайне смутным».
«Мало того, в моём теле нет ни малейших следов практики бессмертных искусств, зато в полной мере натренирован „жесткий цигун тринадцати заступников“. Унаследованное мной совершенствование целиком принадлежит мне. Так что я не столько захватил тело Пинцзян-цзы, сколько просто получил его личность».
Поэтому и освоение техники приходилось начинать с самого начала.
Это положение отличалось от того, что было с боевым слугой.
Ван Пин предполагал: вероятно, дело в том, что боевой слуга был лишь инструментом секты бессмертных, тогда как Пинцзян-цзы — настоящим живым человеком, оттого и результат вышел иным.
«Впрочем, теперь я уже не тот желторотый новичок в культивации бессмертных, каким был прежде».
Ван Пин был полон уверенности: ныне он владел двумя заклинаниями, освоил «единение духовного чутья и мысли» и «истинное тело без изъяна», так что о пути культивации бессмертных имел вполне ясное представление.
«Неужто я не осилю какую-то там технику вольных практиков?»
Три дня спустя.
— Канон великого спокойствия!
Ван Пин без колебаний вошёл в морг, затем сосредоточил сознание на свитке «Обещание на вес золота» и пустил в ход свой талант гения кредита.
В следующее мгновение, стоило сиянию «Обещания на вес золота» потускнеть, из глубины души Ван Пина бурным фонтаном хлынул огромный поток знаний и озарений.
Следом вокруг его тела заклубились тени. В них будто копошились бесчисленные жирные черви размером с человеческую голову, сплетаясь в жуткое море червей, способное вызвать панику у любого трипофоба. А под этой кишащей массой сидели, скрестив ноги, три неразличимых человеческих силуэта.
— Фу-у... ха!
Ван Пин глубоко вдохнул, втягивая в рот все тени вокруг, а затем выдохнул их единым порывом: клубящаяся чёрная ци с призрачным плачем и волчьим воем рассеялась меж небом и землёй.
В то же мгновение Ван Пин ощутил, как тело и душа заметно облегчились.
Этот вдох и выдох и составляли истинную передачу «тайной записи избавления от бед трех трупов и девяти червей»: вбирать духовную ци неба и земли, выдыхать мутную ци девяти червей, омывая тем самым бренную смертную плоть.
В этом процессе три желания, олицетворяемые тремя трупами, непрестанно порождали всевозможные посторонние мысли. Они сотрясали море сознания и сбивали ритм и темп дыхания. Стоило дыханию сбиться, как три трупа тут же пользовались брешью; если же удавалось удержать ритм, они подавлялись, закаляя духовное чутьё и природу сердца.
И именно в этот миг...
Снаружи пещерной обители сработала защитная формация, и следом неспешно донёсся голос:
— Я Цинъюань из павильона Тяньди. Дома ли собрат по Дао Пинцзян-цзы?
— Павильон Тяньди...
Услышав это, Ван Пин, занявший место Пинцзян-цзы, мгновенно сообразил:
«Это пришли выбивать долг? Да нет, с какой стати так рано?..»
Охваченный сомнениями, Ван Пин вышел из обители.
Снаружи он тут же увидел знакомую фигуру: тощий долговязый тип с лошадиным лицом, улыбающийся так, что глаза превращались в узкие щёлочки.
«Это же тот курьер, что возил товар даоске Ю...»
В позапрошлой жизни, когда Ван Пин был боевым слугой секты бессмертных, двое учеников секты доставляли даоске Ю товар, и та содрала с них три шкуры.
Стоявший перед ним субъект был как раз одним из них.
«Павильон Тяньди — организация, созданная одним из учеников истинной передачи секты бессмертных. Подобных группировок в секте полно, обычное дело».
Как говорится, секта на то и секта: если внутри нет группировок, то это уже нонсенс.
Извлекая из памяти Пинцзян-цзы сведения о павильоне Тяньди, Ван Пин выдавил вежливую улыбку:
— Так это собрат Цинъюань.
— По какому делу пожаловал?
— Хе-хе.
Цинъюань с добродушным видом ответил:
— Видишь ли, до меня дошли слухи, что собрат покинул обитель Лохунь. Вот я и забеспокоился о договоре на пещерную обитель.
От этих слов лицо Ван Пина тут же похолодело. Вместе с тем он вспомнил: когда Пинцзян-цзы покупал эту обитель в ипотеку, посредником выступал именно павильон Тяньди. Первоначальный взнос тогда вышел куда скромнее, чем через официальные каналы, но вот последующие проценты были выше.
— Но ведь срок выплаты ещё не подошёл?
Ван Пин холодно произнёс:
— Основной долг и проценты за этот месяц я внёс сполна. Даже если собрат желает поторопить с оплатой, тебе следовало бы прийти в следующем месяце.
— Собрат меня превратно понял.
Лицо Цинъюаня ничуть не изменилось, и он продолжил:
— Я пришёл вовсе не выбивать долги, а лишь проявить предусмотрительность и предложить собрату отличную работу в благодатной обители.
— Так ты сможешь поскорее приступить к делу, не тревожась о следующем платеже, да и совершенствование быстрее вернётся в нормальное русло. Что до меня, то за рекомендацию собрата мне причитается скромная комиссия. Выгода обоюдная, отчего же отказываться?
«Да неужели?»
Ван Пин с невозмутимым видом задал лишь один вопрос:
— И сколько магических монет платят на этой работе? Столько же, сколько в обители Лохунь?
— Ну, разумеется, чуточку поменьше.
Цинъюань покачал головой и горько усмехнулся:
— Ведь собрат ушёл из обители Лохунь из-за проступка. При новом найме плату непременно собьют.
Ещё бы не сбить.
Мало того что собьют — урежут ровно настолько, чтобы хватало впритык на выплату займа, а на повседневную жизнь уже не оставалось, вынуждая влезать в новые долги.
И в итоге долг не то что не уменьшится...
...он будет только расти.
Закончится всё тем, что он, как и бесчисленные вольные практики, будет работать, неся на себе бремя огромного долга, до самой смерти — и даже после смерти не сможет его выплатить.
А когда он испустит дух, павильон Тяньди на совершенно законных основаниях заберёт пещерную обитель, за которую он так отчаянно цеплялся, и перепродаст её следующему горемыке из вольных практиков... Эту схему знали все, но поделать с ней ничего не могли — оставалось лишь молча тянуть лямку.
«Твари!»
При этой мысли Ван Пин мысленно выругался последними словами: какой бессовестный выродок изобрёл эти правила нескончаемой досуха выжимки людей?
— В общем, собрат, поразмысли хорошенько.
Заметив, что стоящий перед ним «Пинцзян-цзы» опустил глаза и не произносит ни слова, Цинъюань ничуть не удивился, лишь с улыбкой достал бумажный талисман.
— Позволь откланяться. Когда решишься, просто отправь мне весточку.
Договорив, Цинъюань поднял свет укрытия и умчался прочь.
Проводив его взглядом, Ван Пин только тогда опустил глаза на талисман.
На бумаге отчётливо виднелись знак и три иероглифа: «Хребет Янъюань». Так называлась благодатная обитель секты бессмертных, где специально создавали сосуды для культивации.
«Новая работа... они хотят сделать меня сосудом для бессмертных дев с Хребта Янъюань?»
«...А может, пойти на испытательный срок, чисто глянуть?»
— С-с-с!
В следующее мгновение Ван Пин похолодел: «Проклятье! Это же нижний труп, ведающий похотью! Посмел смутить моё сердце Дао и поколебать волю!»
С этой мыслью он торопливо принялся вбирать духовную ци, подавляя порочные помыслы трёх трупов. Лишь спустя изрядное время он пришёл в себя, после чего снова трезво оценил положение Пинцзян-цзы и пришёл к выводу: «Безнадёга. Пинцзян-цзы с виду ещё жив, а на деле его уже почти прикончили».
Разница лишь в том, раньше он сдохнет или позже.
«Чем тратить время на эту людскую жертву в секте бессмертных, лучше поскорее умереть, а как закончится откат „Внепредельного небесного демона“, сразу переместиться обратно в династию Дашунь».
По крайней мере в уезде Лунсин у него были силы и возможности побороться.
Приняв это решение, Ван Пин уже принялся прикидывать, с кем предстоит столкнуться в Дашунь.
Но именно в этот миг из другой медитационной комнаты в обители вышла грациозная женщина с миловидным лицом и мягкой улыбкой.
— ...Юэроу?
Ван Пин обернулся. Это была спутница на пути Дао, с которой Пинцзян-цзы сошёлся после гибели родителей. Впрочем, из-за работы оба были заняты по горло, оттого виделись редко.
Однако одного взгляда хватило, чтобы Ван Пин почуял неладное. В воспоминаниях Пинцзян-цзы эта дева Юэроу была таким же вольным практиком, как и он сам: простого происхождения, всем сердцем преданная бессмертному пути, к парному совершенствованию не питала тяги и не имела записей о разводе. Лишь после многочисленных разговоров они сошлись на пути Дао.
Как ни глянь, придраться было не к чему.
Вот только стоило ему встретиться взглядом с девой Юэроу, как между бровей у Ван Пина слегка кольнуло болью — и это не имело отношения ни к совершенствованию, ни к духовному чутью, ни к техникам.
То был божественный умысел воина.
Божественный умысел воина, позволявший, не видя и не слыша, чувствовать опасность и избегать её, в этот миг забил тревогу: женщина перед ним очень опасна и способна угрожать его жизни!
В следующее мгновение она заговорила:
— Пинцзян, ты ведь не хочешь остаться без работы и лишиться и обители, и магических артефактов?
Изящная заклинательница говорила мягко, но слова её сочились ядом:
— Раз уж дошло до такого... не хочешь попробовать себя... в роли практика-разбойника?

Комментарии

Загрузка...