Чжу Цзылан уверял, что делает это исключительно из сыновней почтительности, но император Чунчжэнь не верил ни единому его слову. Вместо того чтобы остановиться, государь лишь припустил быстрее. Однако в последнее время, изнуренный тревогами за судьбу державы, он не находил покоя ни днем ни ночью, почти не прикасался к еде, и силы давно оставили его немощное тело.
Чжу Цзылан уверял, что делает это исключительно из сыновней почтительности, но император Чунчжэнь не верил ни единому его слову. Вместо того чтобы остановиться, государь лишь припустил быстрее. Однако в последнее время, изнуренный тревогами за судьбу державы, он не находил покоя ни днем ни ночью, почти не прикасался к еде, и силы давно оставили его немощное тело.
А теперь, спасаясь бегством от собственного «обезумевшего» наследника, он и вовсе лишился остатков самообладания. Кровь прилила к голове. Еще когда Чунчжэнь в спешке поднимался с трона у ворот Хуанцзимэнь, перед глазами у него все плыло. Ослепленный паникой, он не заметил края и оступился. Всего несколько шагов — и государь кубарем полетел вниз по каменной лестнице! Падая, он несколько раз сильно ударился головой о ступени. В глазах вспыхнули искры, мир вокруг мгновенно померк, и император лишился чувств.
А теперь, спасаясь бегством от собственного «обезумевшего» наследника, он и вовсе лишился остатков самообладания. Кровь прилила к голове. Еще когда Чунчжэнь в спешке поднимался с трона у ворот Хуанцзимэнь, перед глазами у него все плыло. Ослепленный паникой, он не заметил края и оступился. Всего несколько шагов — и государь кубарем полетел вниз по каменной лестнице! Падая, он несколько раз сильно ударился головой о ступени. В глазах вспыхнули искры, мир вокруг мгновенно померк, и император лишился чувств.
Ван Чэнъэнь, бежавший следом и пытавшийся увлечь повелителя за собой, от ужаса застыл на месте. Позабыв о погоне, евнух бросился к лежащему без движения Чунчжэню и, припав к его телу, отчаянно разрыдался.
Ван Чэнъэнь, бежавший следом и пытавшийся увлечь повелителя за собой, от ужаса застыл на месте. Позабыв о погоне, евнух бросился к лежащему без движения Чунчжэню и, припав к его телу, отчаянно разрыдался.
— Государь! О господин мой! Старый раб не уберег вас!..
— Государь! О господин мой! Старый раб не уберег вас!..
За этой постыдной погоней и падением государя с высоты ворот Хуанцзимэнь безмолвно наблюдали собравшиеся на площади сановники — великие секретари и министры. Услышав надрывный плач Ван Чэнъэня, они окончательно оцепенели.
За этой постыдной погоней и падением государя с высоты ворот Хуанцзимэнь безмолвно наблюдали собравшиеся на площади сановники — великие секретари и министры. Услышав надрывный плач Ван Чэнъэня, они окончательно оцепенели.
Что же произошло? Неужели император разбился насмерть? Считать ли это злодеяние сыноубийством и государственной изменой со стороны наследника престола?
Что же произошло? Неужели император разбился насмерть? Считать ли это злодеяние сыноубийством и государственной изменой со стороны наследника престола?
И главное — как теперь поступать им, верным слугам Великой Мин?
И главное — как теперь поступать им, верным слугам Великой Мин?
Чжу Цзылан и сам растерялся. У него и в мыслях не было узурпировать трон! Все его безумные метания последних дней преследовали лишь одну цель — вывезти отца и императрицу Чжоу из обреченного Пекина. Так что его заверения в сыновней почтительности были чистейшей правдой.
Чжу Цзылан и сам растерялся. У него и в мыслях не было узурпировать трон! Все его безумные метания последних дней преследовали лишь одну цель — вывезти отца и императрицу Чжоу из обреченного Пекина. Так что его заверения в сыновней почтительности были чистейшей правдой.
«Но почему с родителем так тяжело договориться? — сокрушался про себя царевич. — Почему он упорно отказывается принимать мою заботу? Убежали бы вместе, делов-то! Зачем было упрямиться? А теперь еще и грохнулся со ступеней... Только бы не насмерть! Иначе меня объявят отцеубийцей на глазах у всей честной знати. Тогда даже если я прыгну в Золотую реку, вовек не отмоюсь!»
«Но почему с родителем так тяжело договориться? — сокрушался про себя царевич. — Почему он упорно отказывается принимать мою заботу? Убежали бы вместе, делов-то! Зачем было упрямиться? А теперь еще и грохнулся со ступеней... Только бы не насмерть! Иначе меня объявят отцеубийцей на глазах у всей честной знати. Тогда даже если я прыгну в Золотую реку, вовек не отмоюсь!»
Перепугавшись не на шутку за жизнь своего новоявленного родителя, «первый благочестивый сын» бросился к нему со всех ног, истошно крича на бегу:
Перепугавшись не на шутку за жизнь своего новоявленного родителя, «первый благочестивый сын» бросился к нему со всех ног, истошно крича на бегу:
— Отец! Батюшка! Умоляю, не покидайте нас!..
— Отец! Батюшка! Умоляю, не покидайте нас!..
Добежав до подножия лестницы, Чжу Цзылан с размаху рухнул на колени перед неподвижным императором. Всхлипывая, он дрожащими пальцами коснулся губ Чунчжэня, проверяя дыхание.
Добежав до подножия лестницы, Чжу Цзылан с размаху рухнул на колени перед неподвижным императором. Всхлипывая, он дрожащими пальцами коснулся губ Чунчжэня, проверяя дыхание.
Жив! Слава предкам, всего лишь лишился чувств.
Жив! Слава предкам, всего лишь лишился чувств.
Возможно, императора привел в чувство резкий запах запекшейся крови, исходивший от доспехов и рук царевича, но Чунчжэнь вдруг слабо застонал и зашевелился.
Возможно, императора привел в чувство резкий запах запекшейся крови, исходивший от доспехов и рук царевича, но Чунчжэнь вдруг слабо застонал и зашевелился.
Чжу Цзылан и Ван Чэнъэнь тут же смолкли. Они переглянулись, и оба тяжело, с облегчением вздохнули.
Чжу Цзылан и Ван Чэнъэнь тут же смолкли. Они переглянулись, и оба тяжело, с облегчением вздохнули.
Евнух робко спросил:
Евнух робко спросил:
— Ваше Высочество, неужели и это деяние... было велено вам самим основателем династии во сне?
— Ваше Высочество, неужели и это деяние... было велено вам самим основателем династии во сне?
Чжу Цзылан горько усмехнулся.
Чжу Цзылан горько усмехнулся.
— Ван Баньбань, ты превратно судишь обо мне. Не будь я предан сыновьему долгу, мне стоило лишь забрать войска, золото и покинуть столицу. Через несколько дней, когда повстанцы взяли бы город, я беспрепятственно провозгласил бы себя императором. Зачем мне рисковать жизнью и силой прорываться во дворец ради спасения отца? Увы, батюшка поддался наветам подлецов и не доверяет мне... Какое счастье, что он уцелел, иначе мне вовек не доказать своей невиновности.
— Ван Баньбань, ты превратно судишь обо мне. Не будь я предан сыновьему долгу, мне стоило лишь забрать войска, золото и покинуть столицу. Через несколько дней, когда повстанцы взяли бы город, я беспрепятственно провозгласил бы себя императором. Зачем мне рисковать жизнью и силой прорываться во дворец ради спасения отца? Увы, батюшка поддался наветам подлецов и не доверяет мне... Какое счастье, что он уцелел, иначе мне вовек не доказать своей невиновности.
Пока они разговаривали, Чунчжэнь окончательно пришел в себя. Однако, опасаясь, как бы вооруженный до зубов сын не решил ускорить транзит власти, император благоразумно прикинулся мертвым. Лежа неподвижно, он ловил каждое слово. И в душе его зародилось сомнение: а вдруг он действительно несправедливо обошелся с наследником?
Пока они разговаривали, Чунчжэнь окончательно пришел в себя. Однако, опасаясь, как бы вооруженный до зубов сын не решил ускорить транзит власти, император благоразумно прикинулся мертвым. Лежа неподвижно, он ловил каждое слово. И в душе его зародилось сомнение: а вдруг он действительно несправедливо обошелся с наследником?
«У мальчишки есть казна, преданная армия и законные права на престол, — рассуждал мысленно государь. — Ему ничего не стоило бросить меня здесь. Стоило Ли Цзычэну войти в Пекин и лишить меня жизни, как трон сам упал бы ему в руки. Зачем тогда тащить меня с собой? Неужели он и впрямь преисполнен почтительности? Но почему же он ведет себя как последний разбойник?..»
«У мальчишки есть казна, преданная армия и законные права на престол, — рассуждал мысленно государь. — Ему ничего не стоило бросить меня здесь. Стоило Ли Цзычэну войти в Пекин и лишить меня жизни, как трон сам упал бы ему в руки. Зачем тогда тащить меня с собой? Неужели он и впрямь преисполнен почтительности? Но почему же он ведет себя как последний разбойник?..»
Пока поверженный монарх предавался размышлениям, Чжу Цзылан поднялся на ноги. Лицо его сделалось суровым и холодным. Чеканя шаг, он направился обратно к воротам Хуанцзимэнь.
Пока поверженный монарх предавался размышлениям, Чжу Цзылан поднялся на ноги. Лицо его сделалось суровым и холодным. Чеканя шаг, он направился обратно к воротам Хуанцзимэнь.
Придворные, заметив приближение грозного царевича в забрызганном кровью доспехе, в страхе попятились.
Придворные, заметив приближение грозного царевича в забрызганном кровью доспехе, в страхе попятились.
Взойдя на возвышение, Чжу Цзылан остановился у императорского трона. Садиться он не стал — лишь окинул присутствующих министров тяжелым, пронзительным взглядом. Наконец его взор остановился на великом секретаре кабинета Чжунцзидянь, Вэй Цзаодэ.
Взойдя на возвышение, Чжу Цзылан остановился у императорского трона. Садиться он не стал — лишь окинул присутствующих министров тяжелым, пронзительным взглядом. Наконец его взор остановился на великом секретаре кабинета Чжунцзидянь, Вэй Цзаодэ.
Вэй Цзаодэ, от природы бывший трусом, под этим мертвящим взглядом задрожал всем телом и тут же рухнул на колени.
Вэй Цзаодэ, от природы бывший трусом, под этим мертвящим взглядом задрожал всем телом и тут же рухнул на колени.
— Ваше Высочество... — лепетал он сорвавшимся голосом. — Неужели Его Величество... покинул этот мир?
— Ваше Высочество... — лепетал он сорвавшимся голосом. — Неужели Его Величество... покинул этот мир?
— Пока еще нет, — отрезал Чжу Цзылан. — Но государь без сознания. Господин Вэй, вы — глава Кабинета министров. Жду ваших предложений. Что нам делать?
— Пока еще нет, — отрезал Чжу Цзылан. — Но государь без сознания. Господин Вэй, вы — глава Кабинета министров. Жду ваших предложений. Что нам делать?
«Может, добить его потихоньку, да и делу конец?»
«Может, добить его потихоньку, да и делу конец?»
Озвучить подобные кощунственные думы он, разумеется, не посмел. Скорчив унылую мину, Вэй Цзаодэ запричитал:
Озвучить подобные кощунственные думы он, разумеется, не посмел. Скорчив унылую мину, Вэй Цзаодэ запричитал:
— Ныне, когда грозный враг стоит у ворот, а Его Величество лишен возможности править, Поднебесная не может оставаться без владыки ни единого дня. Старый раб умоляет Ваше Высочество взойти на престол, дабы успокоить народ и поднять дух воинства!..
— Ныне, когда грозный враг стоит у ворот, а Его Величество лишен возможности править, Поднебесная не может оставаться без владыки ни единого дня. Старый раб умоляет Ваше Высочество взойти на престол, дабы успокоить народ и поднять дух воинства!..
«Надо же, как быстро запел о престолонаследии!» — пронеслось в голове Чжу Цзылана.
«Надо же, как быстро запел о престолонаследии!» — пронеслось в голове Чжу Цзылана.
Он никак не ожидал от трусливого вельможи столь поразительного рвения. Выходит, перед ним верный слуга престола? Почему же его отец так бездарно распоряжался столь гибкими кадрами?
Он никак не ожидал от трусливого вельможи столь поразительного рвения. Выходит, перед ним верный слуга престола? Почему же его отец так бездарно распоряжался столь гибкими кадрами?
Одобрительно кивнув, царевич произнес:
Одобрительно кивнув, царевич произнес:
— Великий секретарь Вэй истинно радеет о благе государства. Вы — настоящая опора Великой Мин! Затем он повернулся к другому сановнику:
— Великий секретарь Вэй истинно радеет о благе государства. Вы — настоящая опора Великой Мин! Затем он повернулся к другому сановнику:
— Господин Фан, теперь послушаем вас, — обратился Чжу Цзылан к великому секретарю кабинета Вэньюаньгэ, Фан Юэгуну. — Вы ведаете делами военного министерства и ведомства налогов, отец всегда ценил ваше мнение. Каков будет ваш совет в этот грозный час?
— Господин Фан, теперь послушаем вас, — обратился Чжу Цзылан к великому секретарю кабинета Вэньюаньгэ, Фан Юэгуну. — Вы ведаете делами военного министерства и ведомства налогов, отец всегда ценил ваше мнение. Каков будет ваш совет в этот грозный час?
Фан Юэгун, уроженец префектуры Сянъян, разменял пятый десяток. Более двадцати лет он верой и правдой служил династии и славился безупречной честностью. Выглядел он соответствующе — поджарый, сухой, без капли лишнего жира.
Фан Юэгун, уроженец префектуры Сянъян, разменял пятый десяток. Более двадцати лет он верой и правдой служил династии и славился безупречной честностью. Выглядел он соответствующе — поджарый, сухой, без капли лишнего жира.
Поняв, что отмолчаться не удастся, Фан Юэгун пересилил страх и твердо произнес:
Поняв, что отмолчаться не удастся, Фан Юэгун пересилил страх и твердо произнес:
— Коль скоро Его Величество не в силах вершить государственные дела, Вашему Высочеству надлежит принять звание регента и объявить о временном правлении. Это вернет покой в сердца подданных и укрепит решимость армии.
— Коль скоро Его Величество не в силах вершить государственные дела, Вашему Высочеству надлежит принять звание регента и объявить о временном правлении. Это вернет покой в сердца подданных и укрепит решимость армии.
— Справедливые речи, продиктованные заботой о престоле, — согласился Чжу Цзылан. — Он перевел взгляд на следующего министра:
— Справедливые речи, продиктованные заботой о престоле, — согласился Чжу Цзылан. — Он перевел взгляд на следующего министра:
— А вы что скажете, господин Цю?
— А вы что скажете, господин Цю?
Великий секретарь Восточного кабинета Цю Юй явился ко двору в траурных одеждах. Он, как и Фан Юэгун, происходил из Сянъяна. Когда мятежники Ли Цзычэна ворвались в город, его престарелый отец Цю Миньчжун до последнего проклинал разбойников и принял мученическую смерть. Сын Цю Юя, Цю Чжитао, притворился, будто переметнулся на сторону бунтовщиков, но тайно пытался связаться с воеводой Сунь Чуаньтином, чтобы открыть ворота правительственным войскам, за что также был казнен.
Великий секретарь Восточного кабинета Цю Юй явился ко двору в траурных одеждах. Он, как и Фан Юэгун, происходил из Сянъяна. Когда мятежники Ли Цзычэна ворвались в город, его престарелый отец Цю Миньчжун до последнего проклинал разбойников и принял мученическую смерть. Сын Цю Юя, Цю Чжитао, притворился, будто переметнулся на сторону бунтовщиков, но тайно пытался связаться с воеводой Сунь Чуаньтином, чтобы открыть ворота правительственным войскам, за что также был казнен.
Этот человек питал к разбойникам лютую, испепеляющую ненависть.
Этот человек питал к разбойникам лютую, испепеляющую ненависть.
И единственным, кто сейчас мог помочь ему утолить жажду мести, казался этот безжалостный, коварный и решительный юноша, стоящий перед ним.
И единственным, кто сейчас мог помочь ему утолить жажду мести, казался этот безжалостный, коварный и решительный юноша, стоящий перед ним.
Цю Юй решительно шагнул вперед и опустился на колени.
Цю Юй решительно шагнул вперед и опустился на колени.
— Старый слуга молит Ваше Высочество отринуть сомнения ради спасения алтарей Отечества! — воскликнул он с дрожью в голосе. — Возглавьте воинство и пробивайте дорогу к морю. Как только священный кортеж достигнет безопасной гавани в Дагу, вы сможете принять бразды правления или объявить себя регентом.
— Старый слуга молит Ваше Высочество отринуть сомнения ради спасения алтарей Отечества! — воскликнул он с дрожью в голосе. — Возглавьте воинство и пробивайте дорогу к морю. Как только священный кортеж достигнет безопасной гавани в Дагу, вы сможете принять бразды правления или объявить себя регентом.
«Еще один верный муж!» — мысленно порадовался Чжу Цзылан.
«Еще один верный муж!» — мысленно порадовался Чжу Цзылан.
Прежде он полагал, будто при дворе остались лишь ничтожества, готовые предать империю при первой возможности, но теперь признал свою неправоту.
Прежде он полагал, будто при дворе остались лишь ничтожества, готовые предать империю при первой возможности, но теперь признал свою неправоту.
Царевич обратил взор к престарелому великому секретарю Фань Цзинвэню. Тот, сухопарый старик за шестьдесят с серебряной сединой в бороде, едва держался на ногах от истощения — казалось, он и маковой росинки не держал во рту уже несколько дней.
Царевич обратил взор к престарелому великому секретарю Фань Цзинвэню. Тот, сухопарый старик за шестьдесят с серебряной сединой в бороде, едва держался на ногах от истощения — казалось, он и маковой росинки не держал во рту уже несколько дней.
— Господин Фань, как по-вашему? Следует ли мне объявить себя регентом или сразу взойти на престол?
— Господин Фань, как по-вашему? Следует ли мне объявить себя регентом или сразу взойти на престол?
Услышав вопрос, Фань Цзинвэнь лишь тяжело вздохнул.
Услышав вопрос, Фань Цзинвэнь лишь тяжело вздохнул.
— Ваше Высочество, будь то регентство или восхождение на трон — разницы нет. Главное — вырваться из окружения. Не сумеем спастись — любые титулы окажутся лишь пустым звуком.
— Ваше Высочество, будь то регентство или восхождение на трон — разницы нет. Главное — вырваться из окружения. Не сумеем спастись — любые титулы окажутся лишь пустым звуком.
Какой здравомыслящий и практичный старик!
Какой здравомыслящий и практичный старик!
В нынешнем составе Кабинета числилось пять великих секретарей. Один из них, Ли Цзяньтай, отбыл командовать войсками за пределы столицы, и о его судьбе ничего не было известно. Оставшиеся четверо — Вэй Цзаодэ, Фань Цзинвэнь, Цю Юй и Фан Юэгун — все как один выказали твердость духа.
В нынешнем составе Кабинета числилось пять великих секретарей. Один из них, Ли Цзяньтай, отбыл командовать войсками за пределы столицы, и о его судьбе ничего не было известно. Оставшиеся четверо — Вэй Цзаодэ, Фань Цзинвэнь, Цю Юй и Фан Юэгун — все как один выказали твердость духа.
— Прекрасно! — воскликнул Чжу Цзылан. — Отрадно видеть, что вы храните верность династии Мин. Да и я, смею надеяться, доказал свою сыновнюю преданность... Сегодняшнее принуждение силой оружия было мерой крайней и вынужденной. Уверен, когда батюшка придет в себя, он поймет мои мотивы и сменит гнев на милость. Пока у Великой Мин есть такие почтительные сыновья и преданные слуги, мы непременно возродим былую славу империи!
— Прекрасно! — воскликнул Чжу Цзылан. — Отрадно видеть, что вы храните верность династии Мин. Да и я, смею надеяться, доказал свою сыновнюю преданность... Сегодняшнее принуждение силой оружия было мерой крайней и вынужденной. Уверен, когда батюшка придет в себя, он поймет мои мотивы и сменит гнев на милость. Пока у Великой Мин есть такие почтительные сыновья и преданные слуги, мы непременно возродим былую славу империи!
Что же касается законных оснований для моего регентства... Разве государь уже не начертал указ своей волей? Я назначен командующим армией и главнокомандующим военными силами столичного округа Чжили. По закону предков, наследник, покидая столицу, ведет за собой войска, а оставаясь во дворце — управляет делами государства. Ныне наша первейшая задача — пробиться сквозь вражеские заслоны и спасти императора, посему я буду действовать от имени главнокомандующего. Впрочем, личное повеление императора — мера чрезвычайная. Кабинету министров надлежит немедленно составить официальное предписание для утверждения.
Что же касается законных оснований для моего регентства... Разве государь уже не начертал указ своей волей? Я назначен командующим армией и главнокомандующим военными силами столичного округа Чжили. По закону предков, наследник, покидая столицу, ведет за собой войска, а оставаясь во дворце — управляет делами государства. Ныне наша первейшая задача — пробиться сквозь вражеские заслоны и спасти императора, посему я буду действовать от имени главнокомандующего. Впрочем, личное повеление императора — мера чрезвычайная. Кабинету министров надлежит немедленно составить официальное предписание для утверждения.
— Повинуюсь воле Вашего Высочества, — поспешил заверить Вэй Цзаодэ. — Мы незамедлительно подготовим черновик указа, останется лишь скрепить его алой печатью...
— Повинуюсь воле Вашего Высочества, — поспешил заверить Вэй Цзаодэ. — Мы незамедлительно подготовим черновик указа, останется лишь скрепить его алой печатью...
— А где представители Ведомства дворцовых церемоний? — прервал его Чжу Цзылан, оглядываясь по сторонам. — Где евнухи?
— А где представители Ведомства дворцовых церемоний? — прервал его Чжу Цзылан, оглядываясь по сторонам. — Где евнухи?
В это время евнух-управитель Гао Юйшунь и доверенный писец Ван Чэнъэнь суетились у тела распростертого на ступенях государя, пытаясь привести его в чувство. Чунчжэнь на самом деле давно очнулся, но продолжал притворяться бесчувственным, затаив дыхание.
В это время евнух-управитель Гао Юйшунь и доверенный писец Ван Чэнъэнь суетились у тела распростертого на ступенях государя, пытаясь привести его в чувство. Чунчжэнь на самом деле давно очнулся, но продолжал притворяться бесчувственным, затаив дыхание.
Услышав зычный окрик царевича, Гао Юйшунь, обливаясь холодным потом, поспешил подняться на платформу ворот и упал ниц перед Чжу Цзыланом.
Услышав зычный окрик царевича, Гао Юйшунь, обливаясь холодным потом, поспешил подняться на платформу ворот и упал ниц перед Чжу Цзыланом.
— Требуется ли заверять алой тушью указ, собственноручно начертанный Его Величеством? — спросил Чжу Цзылан.
— Требуется ли заверять алой тушью указ, собственноручно начертанный Его Величеством? — спросил Чжу Цзылан.
— В том нет нужды, Ваше Высочество, — заикаясь, пояснил евнух. — На личном повелении государя императорская воля уже выражена алым цветом. Достаточно лишь прикрепить к нему готовое решение Кабинета министров.
— В том нет нужды, Ваше Высочество, — заикаясь, пояснил евнух. — На личном повелении государя императорская воля уже выражена алым цветом. Достаточно лишь прикрепить к нему готовое решение Кабинета министров.
— Вот и славно! — Чжу Цзылан с улыбкой потер ладони. — Будьте любезны, досточтимые мужи, составьте сопроводительную записку. Теперь я смогу на совершенно законных основаниях возглавить войска и принять верховное командование над силами Южного и Северного Чжили!
— Вот и славно! — Чжу Цзылан с улыбкой потер ладони. — Будьте любезны, досточтимые мужи, составьте сопроводительную записку. Теперь я смогу на совершенно законных основаниях возглавить войска и принять верховное командование над силами Южного и Северного Чжили!

Комментарии

Загрузка...