— Ну наконец-то, мать его... Доползли-таки до этого чертова Пекина!
— Ну наконец-то, мать его... Доползли-таки до этого чертова Пекина!
Говорившему было около тридцати пяти. Это был рослый, широкоплечий мужчина с выступающими скулами, упрямым, крутым лбом и крупным носом под густыми бровями. Из глубоких глазниц на раскинувшийся впереди, залитый лунным светом исполинский город смотрел лишь один глаз — живой, пронзительный и цепкий.
Говорившему было около тридцати пяти. Это был рослый, широкоплечий мужчина с выступающими скулами, упрямым, крутым лбом и крупным носом под густыми бровями. Из глубоких глазниц на раскинувшийся впереди, залитый лунным светом исполинский город смотрел лишь один глаз — живой, пронзительный и цепкий.
На голове у него сидел простой белый войлочный колпак с заломленным книзу верхом — такие часто носили крестьяне на северо-западе. На дворе стояла середина третьего месяца по лунному календарю, лето уже дышало в спину, и весеннее тепло позволяло обходиться легкой одеждой: поверх железного доспеха был наброшен лишь поношенный синий халат. И только просторный ярко-красный плащ, накинутый сверху, выдавал его высокое положение.
На голове у него сидел простой белый войлочный колпак с заломленным книзу верхом — такие часто носили крестьяне на северо-западе. На дворе стояла середина третьего месяца по лунному календарю, лето уже дышало в спину, и весеннее тепло позволяло обходиться легкой одеждой: поверх железного доспеха был наброшен лишь поношенный синий халат. И только просторный ярко-красный плащ, накинутый сверху, выдавал его высокое положение.
И созерцал он столицу не с земли, а из седла — под ним нетерпеливо переступал высокий серый в яблоках скакун с коротко подрезанными гривой и хвостом.
И созерцал он столицу не с земли, а из седла — под ним нетерпеливо переступал высокий серый в яблоках скакун с коротко подрезанными гривой и хвостом.
Этот грозный воин был не кто иной, как сам Ван-Мятежник Ли Цзычэн, стоящий ныне на самом пике своего триумфа.
Этот грозный воин был не кто иной, как сам Ван-Мятежник Ли Цзычэн, стоящий ныне на самом пике своего триумфа.
Происхождения он был самого скромного — простой крестьянин из уезда Мичжи, что в провинции Шэньси. В детстве семья его еще держалась на плаву, так что мальчишке удалось несколько лет поучиться в частной школе и перенять кое-какие ратные приемы. Но стоило ему возмужать, как на край обрушилась череда засух и неурожаев, и домашний очаг окончательно угас. Выручили грамотность и воинская сноровка: Ли Цзычэн пристроился на почтовую станцию гонцом. Звезд с неба он не хватал, но на хлеб с водой хватало. Жилось сносно, и он вполне ладил с такой долей, готовясь без лишних затей скоротать свой век.
Происхождения он был самого скромного — простой крестьянин из уезда Мичжи, что в провинции Шэньси. В детстве семья его еще держалась на плаву, так что мальчишке удалось несколько лет поучиться в частной школе и перенять кое-какие ратные приемы. Но стоило ему возмужать, как на край обрушилась череда засух и неурожаев, и домашний очаг окончательно угас. Выручили грамотность и воинская сноровка: Ли Цзычэн пристроился на почтовую станцию гонцом. Звезд с неба он не хватал, но на хлеб с водой хватало. Жилось сносно, и он вполне ладил с такой долей, готовясь без лишних затей скоротать свой век.
Кто же знал, что на трон Великой Мин взойдет император Чунчжэнь — скряга, каких мало. Ради копеечной экономии государь велел закрыть половину почтовых станций, разом лишив Ли Цзычэна его скромного, но надежного пристанища. Оставшись без дела и погрязнув в долгах, он повздорил с местным ученым-цзюйжэнем и в пылу драки забил заимодавца насмерть. Беда не приходит одна: вскоре объявился любовник жены, и разгневанный Ли Цзычэн прикончил неверную супругу. Скрываясь от правосудия с двумя смертями за плечами, он вместе с племянником Ли Го сбежал в Ганьсу и завербовался в армию. Служил исправно и даже выслужил чин младшего командира — бацзуна.
Кто же знал, что на трон Великой Мин взойдет император Чунчжэнь — скряга, каких мало. Ради копеечной экономии государь велел закрыть половину почтовых станций, разом лишив Ли Цзычэна его скромного, но надежного пристанища. Оставшись без дела и погрязнув в долгах, он повздорил с местным ученым-цзюйжэнем и в пылу драки забил заимодавца насмерть. Беда не приходит одна: вскоре объявился любовник жены, и разгневанный Ли Цзычэн прикончил неверную супругу. Скрываясь от правосудия с двумя смертями за плечами, он вместе с племянником Ли Го сбежал в Ганьсу и завербовался в армию. Служил исправно и даже выслужил чин младшего командира — бацзуна.
Не казни Юань Чунхуань, любимец императора, военачальника Мао Вэньлуна, маньчжурский хан Хуантайцзи никогда бы не посмел оставить свои тылы. Но руки у северных варваров оказались развязаны, и во второй год правления Чунчжэня они в обход Великой стены прорвались через Жехэ к самым стенам столицы. Если бы не этот набег, вошедший в историю как потрясение года Цзисы, Ли Цзычэн наверняка так и дослуживал бы свой век в пограничных степях Ганьсу, со временем выбился бы в средние чины и стал верным защитником династии. Но в столице царила паника. Растерянное министерство войны принялось судорожно стягивать к Пекину полки со всех окраин Поднебесной, подгребая под это дело и глухой гарнизон, где нес службу будущий бунтовщик.
Не казни Юань Чунхуань, любимец императора, военачальника Мао Вэньлуна, маньчжурский хан Хуантайцзи никогда бы не посмел оставить свои тылы. Но руки у северных варваров оказались развязаны, и во второй год правления Чунчжэня они в обход Великой стены прорвались через Жехэ к самым стенам столицы. Если бы не этот набег, вошедший в историю как потрясение года Цзисы, Ли Цзычэн наверняка так и дослуживал бы свой век в пограничных степях Ганьсу, со временем выбился бы в средние чины и стал верным защитником династии. Но в столице царила паника. Растерянное министерство войны принялось судорожно стягивать к Пекину полки со всех окраин Поднебесной, подгребая под это дело и глухой гарнизон, где нес службу будущий бунтовщик.
Беда невелика — окажись Ли Цзычэн под стенами столицы в бою против маньчжурских варваров, он вполне мог погибнуть смертью храбрых и войти в анналы как верный сын отечества. Но у минской казны вечно не водилось денег. Солдатам не дали ни гроша на подъемные, да и старые долги по жалованью прощать не собирались. Полк не успел даже пересечь границы провинции, как вспыхнул голодный бунт. Так примерный воин династии Мин в одночасье сделался предводителем разбойников...
Беда невелика — окажись Ли Цзычэн под стенами столицы в бою против маньчжурских варваров, он вполне мог погибнуть смертью храбрых и войти в анналы как верный сын отечества. Но у минской казны вечно не водилось денег. Солдатам не дали ни гроша на подъемные, да и старые долги по жалованью прощать не собирались. Полк не успел даже пересечь границы провинции, как вспыхнул голодный бунт. Так примерный воин династии Мин в одночасье сделался предводителем разбойников...
Лишенный возможности доставлять казенную почту или сложить голову за императора, Ли Цзычэн с головой ушел в опасное ремесло бунта, где неожиданно обрел свое истинное призвание. За пятнадцать лет непрестанной борьбы он проявил себя гениальным вождем. Ныне он не просто провозгласил новое государство, но и привел за собой многотысячные легионы. Сметая крепости и покоряя города, его воинство подчинило себе половину Поднебесной и остановилось у самых врат поверженного Пекина.
Лишенный возможности доставлять казенную почту или сложить голову за императора, Ли Цзычэн с головой ушел в опасное ремесло бунта, где неожиданно обрел свое истинное призвание. За пятнадцать лет непрестанной борьбы он проявил себя гениальным вождем. Ныне он не просто провозгласил новое государство, но и привел за собой многотысячные легионы. Сметая крепости и покоряя города, его воинство подчинило себе половину Поднебесной и остановилось у самых врат поверженного Пекина.
Теперь оставалось лишь сокрушить стены столицы. Почти трехсотлетняя династия Мин обречена была пасть, а на ее руинах руками Ли Цзычэна воздвигалась новая империя — Великая Дашунь.
Теперь оставалось лишь сокрушить стены столицы. Почти трехсотлетняя династия Мин обречена была пасть, а на ее руинах руками Ли Цзычэна воздвигалась новая империя — Великая Дашунь.
Великое дело его жизни близилось к триумфальному финалу... Окончательная победа была уже на расстоянии вытянутой руки!
Великое дело его жизни близилось к триумфальному финалу... Окончательная победа была уже на расстоянии вытянутой руки!
Шел час Тигра семнадцатого дня третьего месяца первого года эры Юнчан династии Дашунь — около трех часов поутру. Предвкушая скорый триумф, Ли Цзычэн всю ночь не смыкал глаз. Поднявшись еще до третьей стражи и наскоро перекусив, он повел свои войска на Пекин из лагеря в Чанпине, что лежал в шестидесяти ли от столицы. После двух часов скорого марша конница миновала Шахэ, оставив позади еще двадцать ли. Теперь исполинские очертания Пекина отчетливо проступали сквозь предрассветную дымку.
Шел час Тигра семнадцатого дня третьего месяца первого года эры Юнчан династии Дашунь — около трех часов поутру. Предвкушая скорый триумф, Ли Цзычэн всю ночь не смыкал глаз. Поднявшись еще до третьей стражи и наскоро перекусив, он повел свои войска на Пекин из лагеря в Чанпине, что лежал в шестидесяти ли от столицы. После двух часов скорого марша конница миновала Шахэ, оставив позади еще двадцать ли. Теперь исполинские очертания Пекина отчетливо проступали сквозь предрассветную дымку.
В серых сумерках грозный силуэт столицы казался столь величественным и неприступным, что затмевал любую из твердынь, которые Ли Цзычэну доводилось брать прежде.
В серых сумерках грозный силуэт столицы казался столь величественным и неприступным, что затмевал любую из твердынь, которые Ли Цзычэну доводилось брать прежде.
За долгие годы войны Ван-Мятежник покорил немало городов, однако по-настоящему неприступных твердынь силой оружия взял единицы. Обычно крепости доставались ему либо вовсе без боя, либо после того, как перепуганный гарнизон сам открывал ворота. Но стоило наткнуться на отчаянное сопротивление — как это случилось под Кайфэном, который пришлось осаждать трижды, — его армия несла страшные потери. Ту цитадель они одолели, лишь когда взорвали плотину на Хуанхэ и затопили город. Под теми проклятыми стенами Ли Цзычэн и оставил свой левый глаз, пробитый минской стрелой.
За долгие годы войны Ван-Мятежник покорил немало городов, однако по-настоящему неприступных твердынь силой оружия взял единицы. Обычно крепости доставались ему либо вовсе без боя, либо после того, как перепуганный гарнизон сам открывал ворота. Но стоило наткнуться на отчаянное сопротивление — как это случилось под Кайфэном, который пришлось осаждать трижды, — его армия несла страшные потери. Ту цитадель они одолели, лишь когда взорвали плотину на Хуанхэ и затопили город. Под теми проклятыми стенами Ли Цзычэн и оставил свой левый глаз, пробитый минской стрелой.
Оборона столицы была куда мощнее кайфэнской, да и Хуанхэ рядом не протекала, чтобы пустить воду на крепостные валы. Ждать послушной сдачи тоже казалось безумием. В конце концов, за этими стенами укрылся сам император Чунчжэнь со своими отборными столичными полками. Разве они сдадутся? Вряд ли.
Оборона столицы была куда мощнее кайфэнской, да и Хуанхэ рядом не протекала, чтобы пустить воду на крепостные валы. Ждать послушной сдачи тоже казалось безумием. В конце концов, за этими стенами укрылся сам император Чунчжэнь со своими отборными столичными полками. Разве они сдадутся? Вряд ли.
Предчувствуя, сколь кровавой может оказаться битва за Пекин, Ван-Мятежник невольно перевел взгляд на проходящие мимо него стройные, полные боевого духа когорты Старого лагеря. Воины его гвардии щеголяли в таком же облачении, как и их повелитель: белые войлочные колпаки с заломленными тульями, синие походные кафтаны. Большинство двигалось верхом, пехоты среди них было немного.
Предчувствуя, сколь кровавой может оказаться битва за Пекин, Ван-Мятежник невольно перевел взгляд на проходящие мимо него стройные, полные боевого духа когорты Старого лагеря. Воины его гвардии щеголяли в таком же облачении, как и их повелитель: белые войлочные колпаки с заломленными тульями, синие походные кафтаны. Большинство двигалось верхом, пехоты среди них было немного.
Старый лагерь зародился весной шестнадцатого года правления Чунчжэня, когда Ли Цзычэн, утверждаясь в Сянцзине, перековал разрозненную партизанскую вольницу в пять регулярных штурмовых корпусов. То был цвет его армии: Центральный гвардейский полк под началом Авторитетного генерала Лю Цзунминя, Левый корпус Генерала-управителя Лю Фанляня, Правый — под командованием Юань Цзунди, Авангард — под началом Лю Сияо, и Тыл, ведомый верным Ли Го.
Старый лагерь зародился весной шестнадцатого года правления Чунчжэня, когда Ли Цзычэн, утверждаясь в Сянцзине, перековал разрозненную партизанскую вольницу в пять регулярных штурмовых корпусов. То был цвет его армии: Центральный гвардейский полк под началом Авторитетного генерала Лю Цзунминя, Левый корпус Генерала-управителя Лю Фанляня, Правый — под командованием Юань Цзунди, Авангард — под началом Лю Сияо, и Тыл, ведомый верным Ли Го.
Впрочем, собрать весь этот кулак у стен Пекина Ли Цзычэну не удалось. Правый корпус Юань Цзунди увяз на юге, скованный силами минского воеводы Цзо Лянюя в землях Хугуана и Хэнани. Другая часть гвардейцев во главе с Лю Цзунминем вместе с Левым корпусом Лю Фанляня двинулась в обход через перевалы Тайханшаня, пробиваясь сквозь север Хэнани к южным рубежам провинции Бэйчжили, дабы через Баодин нанести удар по столице с тыла.
Впрочем, собрать весь этот кулак у стен Пекина Ли Цзычэну не удалось. Правый корпус Юань Цзунди увяз на юге, скованный силами минского воеводы Цзо Лянюя в землях Хугуана и Хэнани. Другая часть гвардейцев во главе с Лю Цзунминем вместе с Левым корпусом Лю Фанляня двинулась в обход через перевалы Тайханшаня, пробиваясь сквозь север Хэнани к южным рубежам провинции Бэйчжили, дабы через Баодин нанести удар по столице с тыла.
Под рукой у самого Ли Цзычэна оставались лишь Авангард, Тыл да часть центральной гвардии — едва ли сорок тысяч закаленных клинков. Силу эту разбавляли перебежчики вроде Тан Туна, Ван Чэнъюня и Чэнь Юнфу, увлекшие за собой сдавшиеся минские части, да разного рода сброд и мятежные крестьяне, примкнувшие к лавине по дороге. Всё это воинство едва насчитывало восемьдесят тысяч душ. Даже после воссоединения с силами Лю Цзунминя и Лю Фанляня войско восставших едва ли перевалило бы за сто тысяч.
Под рукой у самого Ли Цзычэна оставались лишь Авангард, Тыл да часть центральной гвардии — едва ли сорок тысяч закаленных клинков. Силу эту разбавляли перебежчики вроде Тан Туна, Ван Чэнъюня и Чэнь Юнфу, увлекшие за собой сдавшиеся минские части, да разного рода сброд и мятежные крестьяне, примкнувшие к лавине по дороге. Всё это воинство едва насчитывало восемьдесят тысяч душ. Даже после воссоединения с силами Лю Цзунминя и Лю Фанляня войско восставших едва ли перевалило бы за сто тысяч.
Если стотысячное войско разобьет зубы о неприступные стены Пекина и увязнет в долгой осаде, а к гибнущей империи тем временем подоспеют подкрепления с окраин, исход всей войны повиснет на волоске.
Если стотысячное войско разобьет зубы о неприступные стены Пекина и увязнет в долгой осаде, а к гибнущей империи тем временем подоспеют подкрепления с окраин, исход всей войны повиснет на волоске.
Одолевавшие вождя мрачные думы не укрылись от его ближайшего советника, державшегося в седле с чинной грацией ученого-книжника. Он чуть пришпорил коня, поравнялся с повелителем и вкрадчиво спросил:
Одолевавшие вождя мрачные думы не укрылись от его ближайшего советника, державшегося в седле с чинной грацией ученого-книжника. Он чуть пришпорил коня, поравнялся с повелителем и вкрадчиво спросил:
— Ваше Величество тревожит, что столичная цитадель окажется нам не по зубам?
— Ваше Величество тревожит, что столичная цитадель окажется нам не по зубам?
Ли Цзычэн невесело усмехнулся:
Ли Цзычэн невесело усмехнулся:
— Один ты, Цзюньэнь, умеешь читать в моем сердце. Ну так что, припасена у тебя какая хитрость, чтобы сокрушить эти стены?
— Один ты, Цзюньэнь, умеешь читать в моем сердце. Ну так что, припасена у тебя какая хитрость, чтобы сокрушить эти стены?
Этого человека звали Гу Цзюньэнь, он происходил из Чжунсяна, что в провинции Хубэй. Именно ему принадлежал замысел великого похода, принятый Ли Цзычэном еще в Сянцзине: «Сперва овладеть землями Гуаньчжуна и заложить там прочный фундамент власти, затем подчинить три пограничных рубежа, захватить Шаньси и лишь после этого нанести сокрушительный удар по столице, сохранив за собой пути для отхода».
Этого человека звали Гу Цзюньэнь, он происходил из Чжунсяна, что в провинции Хубэй. Именно ему принадлежал замысел великого похода, принятый Ли Цзычэном еще в Сянцзине: «Сперва овладеть землями Гуаньчжуна и заложить там прочный фундамент власти, затем подчинить три пограничных рубежа, захватить Шаньси и лишь после этого нанести сокрушительный удар по столице, сохранив за собой пути для отхода».
До сих пор эта стратегия завоевания Поднебесной работала безупречно. Ли Цзычэн безгранично верил советнику, видя в нем своего главного и преданнейшего стратега.
До сих пор эта стратегия завоевания Поднебесной работала безупречно. Ли Цзычэн безгранично верил советнику, видя в нем своего главного и преданнейшего стратега.
— Вашему Величеству, — мягко улыбнулся Гу Цзюньэнь, — стоит помнить древнюю мудрость: брать крепости приступом — последнее дело, побеждать нужно умы и сердца. Вспомните: с самого начала восточного похода почти все великие города падали пред вами без боя, покоренные именно этой силой. Лишь под заставой Нинвугуань наше красноречие оказалось бессильно, и нам пришлось умыться кровью под стенами цитадели.
— Вашему Величеству, — мягко улыбнулся Гу Цзюньэнь, — стоит помнить древнюю мудрость: брать крепости приступом — последнее дело, побеждать нужно умы и сердца. Вспомните: с самого начала восточного похода почти все великие города падали пред вами без боя, покоренные именно этой силой. Лишь под заставой Нинвугуань наше красноречие оказалось бессильно, и нам пришлось умыться кровью под стенами цитадели.
Ли Цзычэн угрюмо кивнул:
Ли Цзычэн угрюмо кивнул:
— О том и кручина моя — как бы под Пекином не повторилась та же резня. Силы Старого лагеря не бесконечны, и если мы положим ветеранов под этими стенами, все наши труды пойдут прахом. К тому же этот император из рода Чжу отозвал из-за заставы Шаньхайгуань армию У Саньгуя. Кто знает, когда они нагрянут?
— О том и кручина моя — как бы под Пекином не повторилась та же резня. Силы Старого лагеря не бесконечны, и если мы положим ветеранов под этими стенами, все наши труды пойдут прахом. К тому же этот император из рода Чжу отозвал из-за заставы Шаньхайгуань армию У Саньгуя. Кто знает, когда они нагрянут?
Весть о том, что Чунчжэнь отозвал Гуаньнинскую армию для защиты столицы, принесли сдавшиеся воеводы Тан Тун и Ду Чжичжи. Ван-Мятежник отлично помнил, на что способны эти закаленные в пограничных стычках полки. Менять победу на поражение ему не хотелось: разбить лоб о пекинские бастионы прямо перед носом у свежей и грозной армии врага означало бы погубить все дело.
Весть о том, что Чунчжэнь отозвал Гуаньнинскую армию для защиты столицы, принесли сдавшиеся воеводы Тан Тун и Ду Чжичжи. Ван-Мятежник отлично помнил, на что способны эти закаленные в пограничных стычках полки. Менять победу на поражение ему не хотелось: разбить лоб о пекинские бастионы прямо перед носом у свежей и грозной армии врага означало бы погубить все дело.
— Вашему Величеству стоит предложить императору из рода Чжу мирные переговоры, — подал голос Гу Цзюньэнь.
— Вашему Величеству стоит предложить императору из рода Чжу мирные переговоры, — подал голос Гу Цзюньэнь.
— Мирные переговоры? — изумился Ли Цзычэн. — Мы уже у ворот его логова стоим, какой к чертям собачьим мир? И на каких таких условиях?
— Мирные переговоры? — изумился Ли Цзычэн. — Мы уже у ворот его логова стоим, какой к чертям собачьим мир? И на каких таких условиях?
— Условия — дело десятое, — тонко улыбнулся советник. — Нам важно явить столичному чиновничеству и воеводам ваше великодушие. Пусть уразумеют, что Ваше Величество не жаждет напрасного кровопролития и охотно примет под свое крыло любого раскаявшегося грешника. Ныне в Пекине умереть за старый престол готов разве что сам император Чунчжэнь. Прочие же только и думают, кому бы повыгоднее сдать город. Сдерживает их лишь страх за собственные шеи да сундуки с золотом. Стоит вам подарить им надежду — и столица падет без единого удара меча.
— Условия — дело десятое, — тонко улыбнулся советник. — Нам важно явить столичному чиновничеству и воеводам ваше великодушие. Пусть уразумеют, что Ваше Величество не жаждет напрасного кровопролития и охотно примет под свое крыло любого раскаявшегося грешника. Ныне в Пекине умереть за старый престол готов разве что сам император Чунчжэнь. Прочие же только и думают, кому бы повыгоднее сдать город. Сдерживает их лишь страх за собственные шеи да сундуки с золотом. Стоит вам подарить им надежду — и столица падет без единого удара меча.
Ли Цзычэн громогласно расхохотался:
Ли Цзычэн громогласно расхохотался:
— Клянусь небом, Цзюньэнь, ты вылитый Чжугэ Лян! Быть по-твоему, затеем эту игру в переговоры. Вот только кого отправить гонцом?
— Клянусь небом, Цзюньэнь, ты вылитый Чжугэ Лян! Быть по-твоему, затеем эту игру в переговоры. Вот только кого отправить гонцом?
— Лучше всего послать кого-то из новоиспеченных слуг Вашего Величества — к примеру, Ду Сюня или Ду Чжичжи, — отозвался советник. — Когда столичные сановники увидят, что даже эти подлые, презираемые всеми скопцы нашли при дворе новой династии почет и сытую жизнь, у них не останется причин для сомнений.
— Лучше всего послать кого-то из новоиспеченных слуг Вашего Величества — к примеру, Ду Сюня или Ду Чжичжи, — отозвался советник. — Когда столичные сановники увидят, что даже эти подлые, презираемые всеми скопцы нашли при дворе новой династии почет и сытую жизнь, у них не останется причин для сомнений.

Комментарии

Загрузка...