Издавна ведется: первой перемену в мужчине замечает его законная супруга.
Чем крепче союз и чем счастливее брак, тем острее женское сердце улавливает малейшие сдвиги в поведении мужа с первой же секунды.
Супружество Николая II и государыни Александры Федоровны не было исключением из этого правила.
Женщина, любившая Николая больше всего на белом свете и стоявшая к нему ближе всех, решительно отказывалась верить в то, что творилось во дворце в последнее время.
— О-о, великий государь!
— Клянусь честью, я в жизни не встречал ума, равного вашей прозорливости, ваше величество! Воистину, сам Господь даровал вас нашей России!
Слыша, как директор Департамента полиции и начальник столичной охранки взахлеб поют дифирамбы ее супругу, государыня лишь оторопело хлопала глазами.
Неужели перед ней те самые бесстыжие льстецы, о коих она прежде знала лишь понаслышке?
Однако, к ее полнейшему изумлению, стоило вникнуть в суть происходящего, как выяснялось невероятное: ее муж действительно разоблачил опасного японского лазутчика благодаря феноменальной дедукции!
Мало того: он раз за разом выдавал тактические решения, повергавшие в благоговейный трепет верхушку полиции, а на днях самолично вскрыл подложный доклад Министерства внутренних дел!
— ... Я пришла к выводу, что здесь кроется какой-то заговор.
— Прошу прощения? Ваше величество, вы хотите сказать...
— Мне доложили, что мой супруг в последнее время подозрительно часто наведывается в уборную. Утверждает, будто физические упражнения и уединение в сугубо личном пространстве помогают ему приводить мысли в порядок...
— Истинно так, государыня. Его величество в месте, где никто не смеет нарушить покой, предается размышлениям о судьбах...
— Но я знаю, что юный князь Михаил порой заходит туда следом! Якобы подает бумаги. Но тогда это уже вовсе не личное уединение, не правда ли?
Императрица сверлила тяжелым взглядом сидевшего перед ней Победоносцева — бывшего наставника царя и нынешнего учителя Михаила.
Прямых улик у нее не было, но женское чутье вопило во весь голос: этот старик что-то знает!
— Обер-прокурор. Неужто вы не заметили, как шумно стало во дворце в последнее время?
Победоносцев чинно склонил седую голову:
— Заметил, государыня. Дворец полон животворной энергии.
— И вы осмеливаетесь называть сие «животворной энергией»? — в голосе императрицы зазвенели ледяные нотки. — Прежде министры являлись к нему нечасто, предпочитая подавать доклады на бумаге. А нынче начальники охранки и директора департаментов выстраиваются в очередь у его дверей!
— Это свидетельствует о том, что государственные таланты его величества наконец оценены по достоинству. Сему радоваться подобает!
— Обер-прокурор, неужто вы держите меня за дуру?! Я нахожусь подле этого человека еще со времен до нашего венчания! С самого восшествия на престол и по сей день о нем отродясь не отзывались в подобных выражениях!
В народе говорят: если человек переменился в одночасье — скоро помрет. Но ее супруг был слишком молод, чтобы Господь прибрал его к рукам!
— Государь — самодержец Всероссийский. Ему самой природой предначертано являть высшую интуицию.
— И этой самой интуицией он вскрыл японского шпиона Акаси, едва пробежав глазами бумагу?!
— Так свидетельствуют очевидцы.
— А в кишинёвском деле узрел подлог всего по двум строчкам отписки?!
Будь в этих баснях хоть крупица правдоподобия, она бы еще попыталась поверить. Но как прикажете глотать небылицы, над которыми посмеялись бы даже Ольга с Татьяной?!
— Не вы ли направляете его руку, обер-прокурор?
— Государыня. Мне не пристало вести досужие толки о делах монарха.
— Тогда кто шепчет ему на ухо?! Витте? Лопухин? Или тот мальчишка, что шастает за ним в уборную?!
Разумеется, каким бы смышленым ни казался бастард, ребенку не под силу играть первую скрипку в таких делах. Императрица втайне подозревала, что Миша служит передаточным звеном, пересказывая царю подсказки Победоносцева или иных теневых кукловодов.
Но Победоносцев лишь невозмутимо перевел дух и решительно покачал головой:
— Ваше величество. Я могу поклясться лишь в одном: все свершившееся — плод личных решений государя. За ниточки никто не дергает.
— Не может этого быть...
— Уповайте на мою верность. Сей старец всю жизнь положил на служение дому Романовых. Разве посмел бы я причинить вред династии?
Губы Александры нервно задрожали:
— Но... этого не может быть, потому что...
— Государыня, откуда в вас столь упорные сомнения? Должна же быть причина!
— Да потому что мой муж, мой Ник, попросту не может быть настолько умным!
— Э-э...
«Мой муж на такое не способен».
Перед этим криком души женщины, которая любила и знала царя лучше всех на свете, даже искушенный царедворец Победоносцев на миг потерял дар речи.
Потому что... что греха таить, это была чистейшая правда.
......
Само собой, Победоносцев пересказал весь этот разговор государю и мне в мельчайших подробностях.
Логика царицы била точно в яблочко, однако наш дражайший Николай II наотрез отказывался признавать правоту супруги:
— Ай-яй-яй... Право слово, Санни чересчур меня недооценивает! Могла бы проявить чуточку больше веры в своего любящего мужа!
— Ха-ха...
[— Опаньки. Нас раскусили?]
«Да нет, не раскусили. Просто почуяла неладное».
Победоносцев предупредил, что нужно держать ухо востро, но добавил: на меня подозрения государыни не пали. Она лишь опасалась, как бы директор полиции или сам обер-прокурор не забивали монарху голову дурными мыслями.
— Миша, а старик тебе ненароком ничего не говорил?
— Говорил, ваше величество. Профессор велел передать, что он ни сном ни духом ни о чем не ведает, и мне велел держать язык за зубами.
Брови царя довольно приподнялись:
— Вот и славно. Раз Петрович держит глухую оборону, нам не о чем тревожиться.
— Ваше величество, а ведь профессор прав.
— Хм? В чем именно?
— Все эти свершения обязаны оставаться исключительно заслугой вашего величества. Поползи в народе слух, будто русский царь правит державой по указке восьмилетнего мальчишки — что станется с величием трона?
Даже государыне лучше оставаться в блаженном неведении. Чем меньше народу посвящено в тайну — тем спокойнее сон.
И уж тем более сам монарх ни в коем случае не должен заподозрить, что пляшет под дудку ребенка!
Не давая Николаю опомниться, я поспешил закрепить успех:
— Я ведь лишь делюсь простыми наблюдениями. А государственные указы отдаете и полками двигаете именно вы, ваше величество! Так что никакой лжи здесь нет, правда?
[— Знаешь, а ведь наш Ник на полном серьезе в это верит.] — хмыкнул Сонджун.
И ведь отчасти так оно и было!
Какой нормальный правитель стал бы принимать всерьез детские умозаключения?
Этот триумф стал возможен лишь благодаря уникальному сплаву венценосной бездарности, непомерного тщеславия и патологической мягкости Николая к близким.
— Ха-ха-ха! Верно, чистая правда! Все свершил Я сам, а Санни... ну право слово, что за женщина! Муж делает успехи — радоваться надо, а она извелась вся!
Сияя от гордости, он казался счастливейшим человеком на земле. Впрочем, пока царь пребывал в блаженном благодушии, мне жилось куда вольготнее, так что разубеждать его не было смысла.
— Но ваше величество, если мы продолжим шушукаться только в купальне, государыня станет тревожиться еще сильнее. Что, если нам встречаться естественнее — то в библиотеке, то на прогулке в парке?
— Превосходная мысль! И впрямь негоже сидеть безвылазно в ватерклозете.
Царь уже поднялся с кресла, собираясь перейти в кабинет, как вдруг...
— Ваше величество! Начальник охранного отделения Сазонов молит о срочной аудиенции! — донесся из-за дверей встревоженный голос дежурного камердинера.
При слове «срочно» взгляд государя мгновенно посуровел.
После Кишинёва он отдал строжайший приказ: докладывать о любых беспорядках в провинции безотлагательно.
— Миша, идем со мной.
— Простите? Мне тоже можно?
— Ты ведь спишь и видишь себя на службе в охранке? Так что ничего предосудительного нет в том, чтобы взять тебя с собой.
И правда: на восьмилетнего мальчонку в углу никто не обратит внимания.
Войдя следом за царем в малую приемную, я увидел запыхавшегося Сазонова с почерневшим от тревоги лицом.
Завидев меня, сыщик на миг опешил, но царь опередил вопросы:
— Отрок радеет в науках не покладая рук. День и ночь твердит, что мечтает послужить престолу в тайной полиции, посему Я счел за благо показать ему изнанку службы.
Взгляд Сазонова потеплел. Услышать, что юный барчук мечтает стать жандармом и защищать самодержавие, было для него бальзамом на душу.
— Великодушие вашего величества не знает границ. Дозвольте доложить.
— Докладывайте.
— В южных губерниях империи одновременно вспыхнули масштабные рабочие бунты. Баку, Тифлис, Одесса, Батум, Киев...
При перечислении городов лицо монарха каменело с каждой секундой.
— Пока требования сводятся к прибавке жалованья на отдельных заводах, однако одновременность вспышек в разных концах края внушает крайнее опасение.
— Пламя не перекинется дальше?
— Мы принимаем экстренные меры. Однако размах превосходит все наши ожид...
[— Слышь, ты ведь тоже понял? Им эту лавину уже не удержать.]
Судя по датам, сомнений не оставалось:
Всеобщая стачка на юге России, начавшаяся в мае 1903 года и бушевавшая больше двух месяцев.
Первая всеобщая забастовка в истории Российской империи, выплеснувшая на улицы свыше двухсот тысяч рабочих!
В ветхом столпе самодержавия пролегла первая глубокая трещина, видимая невооруженным глазом.
— Ваше величество, мы стягиваем жандармские части и казачьи сотни к ключевым узлам...
Сазонов сыпал подробностями еще долго, прежде чем откланялся.
Едва дверь затворилась, царь повернулся ко мне:
— Миша. Что скажешь?
[— Ого! Даже когда начальник клянется, что держит все под контролем, батя больше не верит на слово? Неужто у него прорезалась обучаемость?]
«Обучаемость — это прекрасно, вот только плод этой обучаемости — бежать за советом к восьмилетке».
— Ваше величество, могу я взглянуть на бумаги, оставленные Сазоновым?
— Конечно, посмотри.
Я взял со стола листы и принялся методично вчитываться:
Баку — требование прибавки жалованья, забастовали около трех тысяч нефтяников.
Тифлис — стачка железнодорожников, брожение по всему Кавказу.
Одесса — к портовым грузчикам примкнули фабричные, встала конка...
Вскоре я наткнулся на искомую зацепку и немедля поднял глаза:
— ... Ваше величество. Здесь кое-что странное.
— Уже?!
— Вот, поглядите. В донесении из Баку сказано: «зачинщиками выступили члены Независимой рабочей организации». Так?
— Да, так написано.
— Но то же самое название фигурирует в сводке из Одессы, и нечто схожее — в Тифлисе! А самое поразительное... написано, что эти рабочие союзы созданы полицией!
Организации, стоявшие во главе забастовок, были детищем самой полиции?!
Глаза Николая II полезли на лоб:
— Организация, учрежденная полицией?!
— Да! Вот здесь, в приложении Московского охранного отделения. Некий господин Зубатов под надзором полиции создавал легальные рабочие союзы, чтобы контролировать их нужды.
— Ах, да... Помнится, мне докладывали о плане перехватить рабочих у смутьянов-революционеров, что-то в этом духе.
— Именно так! Но государь, поглядите: люди, состоящие в этих зубатовских союзах, как раз и возглавили стачки!
Мой палец скользил по строчкам, тыкая в названия городов одно за другим.
Логика эксперимента «полицейского социализма» Зубатова была понятна, но исполнение... Сущая карикатура!
Российская империя держала марку: мой диагноз о том, что вся страна — это один гигантский коллективный Ник, подтверждался с пугающей точностью.
— Выходит... структура, взращенная самой охранкой, ныне подстрекает к бунту?!
— Не то чтобы подстрекает — скорее, бежит впереди паровоза вместе со всеми. Они ведь тоже настоящие рабочие, и их требование прибавки копеек к жалованью вполне искреннее.
— Господи помилуй...
— Ваше величество. Так было с господином Акаси, так вышло с Кишинёвом. За что бы охранка ни бралась — они не способны довести дело до ума! Чужих шпионов проморгали, доклады подделывают, а теперь не могут совладать с союзами, которые сами же и наплодили!
Лицо царя чернело с каждой секундой.
Еще бы: гнилое нутро охранки, в которую он слепо верил, обнажалось без прикрас.
— По-моему, нельзя пускать дело на самотек. Ваше величество должны судить обо всем лично. В прошлом году бастовало тридцать тысяч человек, а сейчас число бунтовщиков вырастет более чем в пять раз за один год!
Царь долго сидел молча, прижав ладонь ко лбу.
— ... Где служит этот Зубатов?
— В Особом отделе Департамента полиции, а начинал в Москве.
— Гнать в шею... Нет, одной отставки мало!
Еще бы! Получив три звонкие оплеухи подряд, даже тугодум Николай II сообразил: доверять этим бездарям безопасность короны — верный путь на плаху.
Разумеется, во всех бедах виновата охранка с Департаментом полиции, заслужившие звание не спецслужбы, а сборища недоумков.
А государь-то всё предвидел заранее!
Вывод напрашивался сам собой:
Беспомощную контору, плодящую забастовки, надлежало выкорчевать под корень и перековать заново.
И перекует ее... нет, не я, а лично император Всероссийский.
В грозный карающий меч, служащий лишь царю — и никому более.
Глава 16

Комментарии

Загрузка...