Небо окончательно потемнело, расшитое мириадами ярких звёзд. В самом углу небосвода застыла комета — она казалась прорехой в тёмном бархате ночи, сквозь которую пробивался слепящий луч света. С непостижимой, величавой скоростью небесная странница неслась сквозь космическую бездну мимо этой планеты.
Небо окончательно потемнело, расшитое мириадами ярких звёзд. В самом углу небосвода застыла комета — она казалась прорехой в тёмном бархате ночи, сквозь которую пробивался слепящий луч света. С непостижимой, величавой скоростью небесная странница неслась сквозь космическую бездну мимо этой планеты.
Но здесь, на Земле, в крошечном, затерянном уголке бескрайней суши, разыгрывалось настоящее зло.
Но здесь, на Земле, в крошечном, затерянном уголке бескрайней суши, разыгрывалось настоящее зло.
— Дачжуан! — разносилось по лесу. — Батат! Продаю сладкий батат!
— Дачжуан! — разносилось по лесу. — Батат! Продаю сладкий батат!
От этого истошного крика у пяти бандитов, включая Лю Чжиго, лица перекосило от злости.
От этого истошного крика у пяти бандитов, включая Лю Чжиго, лица перекосило от злости.
Стоявший у минивэна Ма Бинь не выдержал. С исказившимся лицом он полез в салон и вытащил с заднего сиденья увесистый железный штырь. Было ясно: этот невыносимый ор допёк его окончательно.
Стоявший у минивэна Ма Бинь не выдержал. С исказившимся лицом он полез в салон и вытащил с заднего сиденья увесистый железный штырь. Было ясно: этот невыносимый ор допёк его окончательно.
Их главарь Лю Чжиго по кличке Лао Ню официально числился «змееголовым» — промышлял переправкой нелегалов в Юго-Восточной Азии. Те, кто его не знал, думали, будто он обычный делец на этом сером рынке. Но серьёзные криминальные авторитеты обходили его стороной. Поговаривали — пусть и бездоказательно, — что за Лао Ню тянется кровавый след и связываться с ним себе дороже.
Их главарь Лю Чжиго по кличке Лао Ню официально числился «змееголовым» — промышлял переправкой нелегалов в Юго-Восточной Азии. Те, кто его не знал, думали, будто он обычный делец на этом сером рынке. Но серьёзные криминальные авторитеты обходили его стороной. Поговаривали — пусть и бездоказательно, — что за Лао Ню тянется кровавый след и связываться с ним себе дороже.
На деле же Лао Ню был сущим дьяволом. За его бандой тянулась вереница жестоких убийств. Приезжая в новый регион, они выбирали жертв среди местной элиты — людей известных и состоятельных. Почерк группировки отличался изощренностью и техничностью: они имели прочные связи за рубежом, через которые отмывали деньги, выкуп требовали исключительно банковскими переводами, путая следы с помощью запутанных финансовых схем, а от заложников избавлялись так, что не оставалось даже костей. Раскрыть их преступления было практически невозможно.
На деле же Лао Ню был сущим дьяволом. За его бандой тянулась вереница жестоких убийств. Приезжая в новый регион, они выбирали жертв среди местной элиты — людей известных и состоятельных. Почерк группировки отличался изощренностью и техничностью: они имели прочные связи за рубежом, через которые отмывали деньги, выкуп требовали исключительно банковскими переводами, путая следы с помощью запутанных финансовых схем, а от заложников избавлялись так, что не оставалось даже костей. Раскрыть их преступления было практически невозможно.
Они действовали безупречно, не оставляя зацепок.
Они действовали безупречно, не оставляя зацепок.
Лю Чжиго лично муштровал своих подельников: каждый в банде умел хладнокровно убивать и профессионально избавляться от улик.
Лю Чжиго лично муштровал своих подельников: каждый в банде умел хладнокровно убивать и профессионально избавляться от улик.
Вглядываясь в фигуру, которая снова ковыляла в их сторону, Лао Ню помедлил, но всё же небрежно махнул рукой.
Вглядываясь в фигуру, которая снова ковыляла в их сторону, Лао Ню помедлил, но всё же небрежно махнул рукой.
— Пусть катится, — негромко бросил он.
— Пусть катится, — негромко бросил он.
Ему не хотелось шума из-за пустяков. Мелькнуло, правда, подозрение: а ну как этот оборванец только прикидывается дурачком?
Ему не хотелось шума из-за пустяков. Мелькнуло, правда, подозрение: а ну как этот оборванец только прикидывается дурачком?
Но нелепый розовый наряд, явно снятый с чужого плеча, мигом развеял все сомнения.
Но нелепый розовый наряд, явно снятый с чужого плеча, мигом развеял все сомнения.
Даже если предположить, что полиция выследила их и подослала шпиона, ну не станет же взрослый парень напяливать девичье платье на пару размеров меньше! Такую деталь на ходу не сообразишь. Значит, точно умалишенный.
Даже если предположить, что полиция выследила их и подослала шпиона, ну не станет же взрослый парень напяливать девичье платье на пару размеров меньше! Такую деталь на ходу не сообразишь. Значит, точно умалишенный.
Своей феноменальной живучестью Лю Чжиго обязан жесткой армейской выучке. Пройдя службу, он великолепно владел навыками разведки и маскировки, а его холодному аналитическому уму позавидовал бы любой следователь.
Своей феноменальной живучестью Лю Чжиго обязан жесткой армейской выучке. Пройдя службу, он великолепно владел навыками разведки и маскировки, а его холодному аналитическому уму позавидовал бы любой следователь.
Проще говоря, Лао Ню был чертовски уверен в себе. И эта непоколебимая вера в собственную безошибочность заставила его решить, что грязный оборванец в розовой кофточке — не более чем нелепая случайность.
Проще говоря, Лао Ню был чертовски уверен в себе. И эта непоколебимая вера в собственную безошибочность заставила его решить, что грязный оборванец в розовой кофточке — не более чем нелепая случайность.
Чэн Жань искренне недоумевал, почему бандиты до сих пор не дёрнулись.
Чэн Жань искренне недоумевал, почему бандиты до сих пор не дёрнулись.
Конечно, хорошо, что его приняли за безобидного юродивого. Но почему они не заглатывают наживку?
Конечно, хорошо, что его приняли за безобидного юродивого. Но почему они не заглатывают наживку?
Он запустил руку в карман джинсов, которые надел еще утром. Пальцы нащупали плотный комок бумаги — старые листки, пережившие стирку и сушку на веревке. Спрятавшись за широким стволом, Чэн Жань при свете луны разгладил бумагу. Это было то самое письмо, которое Ян Ся когда-то всучила ему на автобусной остановке. На помятых страницах аккуратным почерком были переписаны... стихи.
Он запустил руку в карман джинсов, которые надел еще утром. Пальцы нащупали плотный комок бумаги — старые листки, пережившие стирку и сушку на веревке. Спрятавшись за широким стволом, Чэн Жань при свете луны разгладил бумагу. Это было то самое письмо, которое Ян Ся когда-то всучила ему на автобусной остановке. На помятых страницах аккуратным почерком были переписаны... стихи.
Это были стихи Сунь Цзичао. Тогда Ян Ся велела выбросить листок в урну в знак их разрыва, но Чэн Жань просто сунул его в карман и забыл.
Это были стихи Сунь Цзичао. Тогда Ян Ся велела выбросить листок в урну в знак их разрыва, но Чэн Жань просто сунул его в карман и забыл.
«Что ж, пора пускать в ход тяжелую артиллерию»
«Что ж, пора пускать в ход тяжелую артиллерию»
Спустя минуту бандиты снова увидели, как оборванец бредет назад. На сей раз он завывал с глупым пафосом, отчаянно коверкая слова:
Спустя минуту бандиты снова увидели, как оборванец бредет назад. На сей раз он завывал с глупым пафосом, отчаянно коверкая слова:
— Подобно грустному взору, мила мне осень! В туманные, тихие дни брожу я меж сосен! Завяла трава без следа... И сердце мое замирает от счастья и сладкой тоски навсегда!
— Подобно грустному взору, мила мне осень! В туманные, тихие дни брожу я меж сосен! Завяла трава без следа... И сердце мое замирает от счастья и сладкой тоски навсегда!
«Да ты издеваешься! Он еще и стихи декламирует! Тоска у него, тишина... Дай ты нам в тишине посидеть, урод! Ты что, до того как крыша поехала, в писателях ходил?»
«Да ты издеваешься! Он еще и стихи декламирует! Тоска у него, тишина... Дай ты нам в тишине посидеть, урод! Ты что, до того как крыша поехала, в писателях ходил?»
В темноте у фургона раздался скрежет зубов:
В темноте у фургона раздался скрежет зубов:
— Вот же сука...
— Вот же сука...
Ма Бинь резко развернулся к главарю. Лицо его сводила судорога ярости.
Ма Бинь резко развернулся к главарю. Лицо его сводила судорога ярости.
— Лао Ню... Всё, сил моих больше нет. Пойду пришибу гада!
— Лао Ню... Всё, сил моих больше нет. Пойду пришибу гада!
Лю Чжиго наконец тоже помрачнел. Очередной завывающий пассаж доконал и его. Он отдал приказ, который для исходивших злобой подчиненных прозвучал как благословение небес:
Лю Чжиго наконец тоже помрачнел. Очередной завывающий пассаж доконал и его. Он отдал приказ, который для исходивших злобой подчиненных прозвучал как благословение небес:
— Сделай всё чисто. Одна нога здесь, другая там.
— Сделай всё чисто. Одна нога здесь, другая там.
Ма Бинь поудобнее перехватил тяжелый штырь и, точно оголодавший барс, скользнул в густой подлесок, настигая цель.
Ма Бинь поудобнее перехватил тяжелый штырь и, точно оголодавший барс, скользнул в густой подлесок, настигая цель.
Однако стоило преследователю подобраться метров на тридцать, как «безумец» внезапно зашелся диким, истошным визгом:
Однако стоило преследователю подобраться метров на тридцать, как «безумец» внезапно зашелся диким, истошным визгом:
— Убивают! Спасите-помогите! Режут-убивают!
— Убивают! Спасите-помогите! Режут-убивают!
И припустил вверх по склону так, точно за ним гнались все черти преисподней.
И припустил вверх по склону так, точно за ним гнались все черти преисподней.
Оставшиеся у машины подельники остолбенели. В безмолвной чащобе этот вопль прозвучал как взрыв гранаты. С ветвей с тревожным хлопаньем взмыли испуганные птицы. Кто знает, не было ли поблизости случайных свидетелей? В глазах Лю Чжиго вспыхнула ярость. Он же велел убрать его без шума! Какого хрена там происходит?!
Оставшиеся у машины подельники остолбенели. В безмолвной чащобе этот вопль прозвучал как взрыв гранаты. С ветвей с тревожным хлопаньем взмыли испуганные птицы. Кто знает, не было ли поблизости случайных свидетелей? В глазах Лю Чжиго вспыхнула ярость. Он же велел убрать его без шума! Какого хрена там происходит?!
Багровый от злости Ма Бинь тяжело дышал, продираясь сквозь колючие заросли вслед за беглецом. Очередной вопль «Убивают!» отдавался в его висках глухими ударами. Ярость почти ослепила бандита; он уже представлял, как повалит этого гада на землю и с наслаждением размозжит железным штырем его паршивую рожу.
Багровый от злости Ма Бинь тяжело дышал, продираясь сквозь колючие заросли вслед за беглецом. Очередной вопль «Убивают!» отдавался в его висках глухими ударами. Ярость почти ослепила бандита; он уже представлял, как повалит этого гада на землю и с наслаждением размозжит железным штырем его паршивую рожу.
Но крутой подъем изматывал. На очередном повороте розовый силуэт внезапно вильнул в сторону и исчез.
Но крутой подъем изматывал. На очередном повороте розовый силуэт внезапно вильнул в сторону и исчез.
Ма Бинь выскочил на небольшой каменистый пятачок и замер, пытаясь унять колотящееся в груди сердце. И тут же боковым зрением уловил движение справа — на едва заметной тропе снова мелькнул розовый лоскут.
Ма Бинь выскочил на небольшой каменистый пятачок и замер, пытаясь унять колотящееся в груди сердце. И тут же боковым зрением уловил движение справа — на едва заметной тропе снова мелькнул розовый лоскут.
На мгновение в душе шевельнулось смутное сомнение: как этот придурок успел так быстро перемахнуть на другую сторону холма? Но клокочущая злость мигом выжгла остатки осторожности. Стиснув зубы, Ма Бинь бросился наперерез.
На мгновение в душе шевельнулось смутное сомнение: как этот придурок успел так быстро перемахнуть на другую сторону холма? Но клокочущая злость мигом выжгла остатки осторожности. Стиснув зубы, Ма Бинь бросился наперерез.
Едва он ступил на тропу, усыпанную толстым слоем сухой хвои, как под ногами с сухим треском подломились ветки.
Едва он ступил на тропу, усыпанную толстым слоем сухой хвои, как под ногами с сухим треском подломились ветки.
Хвоя посыпалась вниз. Тонкий настил рухнул, обнажив глубокий провал между камнями.
Хвоя посыпалась вниз. Тонкий настил рухнул, обнажив глубокий провал между камнями.
Это была ловушка.
Это была ловушка.
Лицо бандита перекосило от запоздалого ужаса. Он успел лишь коротко вякнуть, как земля ушла из-под ног, и он полетел в темноту. Пролетев метров семь, он с силой рухнул на дно расщелины, усеянное острыми валунами и сухими ветками. Секунду спустя ночную тишину разорвал истошный, леденящий душу крик боли.
Лицо бандита перекосило от запоздалого ужаса. Он успел лишь коротко вякнуть, как земля ушла из-под ног, и он полетел в темноту. Пролетев метров семь, он с силой рухнул на дно расщелины, усеянное острыми валунами и сухими ветками. Секунду спустя ночную тишину разорвал истошный, леденящий душу крик боли.
— Мать твою! Ма Бинь пропал! Быстро за мной! — рявкнул Лю Чжиго, досылая патрон в патронник.
— Мать твою! Ма Бинь пропал! Быстро за мной! — рявкнул Лю Чжиго, досылая патрон в патронник.
Дозорный, дежуривший наверху, кубарем скатился вниз. Забыв про связанных заложников у разрушенного моста, четверо оставшихся бандитов с оружием наготове бросились в гору.
Дозорный, дежуривший наверху, кубарем скатился вниз. Забыв про связанных заложников у разрушенного моста, четверо оставшихся бандитов с оружием наготове бросились в гору.
***
***
Проводвив взглядом Цзян Хуншао, которая помогла заманить бандита в ловушку и теперь быстро уходила по дальней тропе, Чэн Жань перевёл дух. Из темноты внизу уже доносился тяжелый топот и хруст веток — подтягивались остальные. Чэн Жань подбежал к раскидистому дереву и принялся изо всех сил раскачивать нижние ветки, создавая как можно больше шума.
Проводвив взглядом Цзян Хуншао, которая помогла заманить бандита в ловушку и теперь быстро уходила по дальней тропе, Чэн Жань перевёл дух. Из темноты внизу уже доносился тяжелый топот и хруст веток — подтягивались остальные. Чэн Жань подбежал к раскидистому дереву и принялся изо всех сил раскачивать нижние ветки, создавая как можно больше шума.
Лю Чжиго первым подоспел к провалу. Луч его фонаря выхватил жуткую картину: Ма Бинь лежал на дне расщелины, зажатый между валунами, а его бедро насквозь пробивал острый сук, из-под которого толчками хлестала темная кровь. Повредило артерию. Без немедленной хирургической помощи в больнице он истечет кровью за считанные минуты. Очевидно, спасти его они не смогут.
Лю Чжиго первым подоспел к провалу. Луч его фонаря выхватил жуткую картину: Ма Бинь лежал на дне расщелины, зажатый между валунами, а его бедро насквозь пробивал острый сук, из-под которого толчками хлестала темная кровь. Повредило артерию. Без немедленной хирургической помощи в больнице он истечет кровью за считанные минуты. Очевидно, спасти его они не смогут.
— Это ловушка... Лао Ню... Нас пасут! — прошептал один из бандитов, испуганно озираясь по сторонам.
— Это ловушка... Лао Ню... Нас пасут! — прошептал один из бандитов, испуганно озираясь по сторонам.
Лю Чжиго отступил от края расщелины. Глаза его налились кровью. В этот момент на соседнем склоне отчетливо зашуршала листва, выдавая чье-то присутствие.
Лю Чжиго отступил от края расщелины. Глаза его налились кровью. В этот момент на соседнем склоне отчетливо зашуршала листва, выдавая чье-то присутствие.
Вскинув пистолет, он почти не целясь выстрелил в темноту.
Вскинув пистолет, он почти не целясь выстрелил в темноту.
Резкий сухой хлопок разорвал лесную тишину.
Резкий сухой хлопок разорвал лесную тишину.
Чэн Жань добился своего — он увел погоню за собой. Теперь он мчался в противоположную от Цзян Хуншао сторону. Девушка была в безопасности, его же собственное спасение теперь зависело исключительно от крепости его ног. Бежать. Просто бежать без оглядки!
Чэн Жань добился своего — он увел погоню за собой. Теперь он мчался в противоположную от Цзян Хуншао сторону. Девушка была в безопасности, его же собственное спасение теперь зависело исключительно от крепости его ног. Бежать. Просто бежать без оглядки!
«Перемахнуть через холмы, скрыться в лесной глуши... только бы впереди никто не ждал...»
«Перемахнуть через холмы, скрыться в лесной глуши... только бы впереди никто не ждал...»
В голове Чэн Жаня мешались обрывки каких-то дурацких куплетов и панические мысли. Лёгкие горели огнем, но он продолжал мчаться вперед.
В голове Чэн Жаня мешались обрывки каких-то дурацких куплетов и панические мысли. Лёгкие горели огнем, но он продолжал мчаться вперед.
Внезапно из-за ближайшего гребня донесся негромкий шорох. Шум шагов, уверенно сминающих сухую листву, стремительно приближался.
Внезапно из-за ближайшего гребня донесся негромкий шорох. Шум шагов, уверенно сминающих сухую листву, стремительно приближался.
Чэн Жаня точно ледяной водой окатило. Душа ушла в пятки.
Чэн Жаня точно ледяной водой окатило. Душа ушла в пятки.
«Как эти твари умудрились обойти меня спереди?!»
«Как эти твари умудрились обойти меня спереди?!»
Он вскинул голову. Из темноты прямо перед ним бесшумно выросли несколько темных фигур.
Он вскинул голову. Из темноты прямо перед ним бесшумно выросли несколько темных фигур.
Тот, кто шел первым, держал наготове пистолет. На мгновение они замерли, глядя друг на друга в упор.
Тот, кто шел первым, держал наготове пистолет. На мгновение они замерли, глядя друг на друга в упор.
Чэн Жань не поверил своим глазам. Перед ним стоял его двоюродный дядя, Чэн Бинь!
Чэн Жань не поверил своим глазам. Перед ним стоял его двоюродный дядя, Чэн Бинь!
В ту же секунду сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в воротник Чэн Жаня и рывком увлекли его за спину.
В ту же секунду сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в воротник Чэн Жаня и рывком увлекли его за спину.
Дядя Чэн Бинь, словно защищая собственного ребенка, задвинул племянника себе за спину и приложил палец к губам, требуя тишины.
Дядя Чэн Бинь, словно защищая собственного ребенка, задвинул племянника себе за спину и приложил палец к губам, требуя тишины.
Чэн Жань послушно замер. Опасность миновала, и только теперь до него дошло, что произошло. Всё тело затряслось в запоздалой лихорадке.
Чэн Жань послушно замер. Опасность миновала, и только теперь до него дошло, что произошло. Всё тело затряслось в запоздалой лихорадке.
Пока его била крупная дрожь, из темноты вокруг беззвучно выступали люди в полицейской форме. Обходя его, они бесшумно растворялись в ночной чащобе, шагая навстречу черной бездне ущелья.
Пока его била крупная дрожь, из темноты вокруг беззвучно выступали люди в полицейской форме. Обходя его, они бесшумно растворялись в ночной чащобе, шагая навстречу черной бездне ущелья.
А через секунду...
А через секунду...
Хлестко затрещали выстрелы.
Хлестко затрещали выстрелы.
Раздался топот, треск сучьев, глухие удары сталкивающихся тел.
Раздался топот, треск сучьев, глухие удары сталкивающихся тел.
И следом со всех сторон громом покатилось:
И следом со всех сторон громом покатилось:
— Полиция! Стоять! Руки вверх!
— Полиция! Стоять! Руки вверх!
— Всем лежать! Руки за голову!
— Всем лежать! Руки за голову!
«Руки за голову...»
«Руки за голову...»
В ушах Чэн Жаня тонко зазвенело. Звуки борьбы начали стремительно отдаляться, теряя отчетливость.
В ушах Чэн Жаня тонко зазвенело. Звуки борьбы начали стремительно отдаляться, теряя отчетливость.
Силы Чэн Жаня были исчерпаны до предела. Колоссальное напряжение, державшее его весь этот безумный день, бесследно испарилось, уступив место ватной слабости. Окружающий мир поплыл перед глазами, погружаясь во тьму, и он без сил рухнул на руки подоспевших полицейских, окончательно теряя сознание.
Силы Чэн Жаня были исчерпаны до предела. Колоссальное напряжение, державшее его весь этот безумный день, бесследно испарилось, уступив место ватной слабости. Окружающий мир поплыл перед глазами, погружаясь во тьму, и он без сил рухнул на руки подоспевших полицейских, окончательно теряя сознание.

Комментарии

Загрузка...