1994 год. Поселковая больница в глубинке одной из центральных провинций Великой Восточной Державы.
1994 год. Поселковая больница в глубинке одной из центральных провинций Великой Восточной Державы.
У дверей родильного отделения взад-вперед метался Сун Цзяньго, не находя себе места от волнения. Рядом на скамье с невозмутимым видом сидел шурин, весело почитывая свежую газетку.
У дверей родильного отделения взад-вперед метался Сун Цзяньго, не находя себе места от волнения. Рядом на скамье с невозмутимым видом сидел шурин, весело почитывая свежую газетку.
— У сестры ведь уже третьи роды, чего ты так изводишься? — шурин наконец опустил газету, устав следить за мельтешащим зятем. — Зуб даю, опять крепкий богатырь родится!
— У сестры ведь уже третьи роды, чего ты так изводишься? — шурин наконец опустил газету, устав следить за мельтешащим зятем. — Зуб даю, опять крепкий богатырь родится!
— Вот от этого мне еще тошнее! — скривился Сун Цзяньго. — В доме и так два сорванца растут, если еще один пацан появится — как жить-то дальше будем?!
— Вот от этого мне еще тошнее! — скривился Сун Цзяньго. — В доме и так два сорванца растут, если еще один пацан появится — как жить-то дальше будем?!
— Тьфу ты, язык мой поганый, — шурин глянул на клевавших носом племянников и виновато хохотнул: — Да дочка это будет, точно тебе говорю, ласковая отрада родителям! Ты же сам к Великому Бессмертному Хуану ходил гадать? На весь поселок мужик гремит, неужто ошибся бы?
— Тьфу ты, язык мой поганый, — шурин глянул на клевавших носом племянников и виновато хохотнул: — Да дочка это будет, точно тебе говорю, ласковая отрада родителям! Ты же сам к Великому Бессмертному Хуану ходил гадать? На весь поселок мужик гремит, неужто ошибся бы?
С этими словами он усадил Сун Цзяньго на стул и всунул ему в руки помятый лист:
С этими словами он усадил Сун Цзяньго на стул и всунул ему в руки помятый лист:
— На вот, почитай, нервишки успокой.
— На вот, почитай, нервишки успокой.
— Да до газет ли мне сейчас! — Сун Цзяньго уже замахнулся, чтобы швырнуть ее в угол, как вдруг взгляд зацепился за броский заголовок:
— Да до газет ли мне сейчас! — Сун Цзяньго уже замахнулся, чтобы швырнуть ее в угол, как вдруг взгляд зацепился за броский заголовок:
«Шок! Годовалый младенец заговорил человеческим языком: неужели реинкарнация?!»
«Шок! Годовалый младенец заговорил человеческим языком: неужели реинкарнация?!»
Любопытство взяло верх, и Сун Цзяньго пробежал глазами заметку, после чего лишь усмехнулся:
Любопытство взяло верх, и Сун Цзяньго пробежал глазами заметку, после чего лишь усмехнулся:
— Феодальные бредни! Конец века на дворе, а они все про перерождения плетут. Демонщина какая-то!
— Феодальные бредни! Конец века на дворе, а они все про перерождения плетут. Демонщина какая-то!
— Какой еще демон, темнота ты неотесанная! — задорно возразил шурин. — Мастер в интервью черным по белому сказал: это врожденная мудрость прошлых жизней! Если сам в такое не веришь, чего тогда деньги Хуану понес?
— Какой еще демон, темнота ты неотесанная! — задорно возразил шурин. — Мастер в интервью черным по белому сказал: это врожденная мудрость прошлых жизней! Если сам в такое не веришь, чего тогда деньги Хуану понес?
— Ты сам-то едва девять классов закончил, в техникум даже не поступил, а еще меня учить вздумал! — с пренебрежением фыркнул Сун Цзяньго. — Я в нашей деревенской начальной школе из первой десятки лучших учеников годами не вылезал, и то нос не задираю. А к деду Хуану я пошел только потому, что тот без промаха бьет. Ошибется — значит, тоже шарлатан и суеверник, лично пойду и стекла ему перебью!
— Ты сам-то едва девять классов закончил, в техникум даже не поступил, а еще меня учить вздумал! — с пренебрежением фыркнул Сун Цзяньго. — Я в нашей деревенской начальной школе из первой десятки лучших учеников годами не вылезал, и то нос не задираю. А к деду Хуану я пошел только потому, что тот без промаха бьет. Ошибется — значит, тоже шарлатан и суеверник, лично пойду и стекла ему перебью!
Швырнув газету обратно, он снова принялся мерять шагами коридор. Вскоре скрипнула дверь, и на пороге показалась сияющая улыбкой медсестра со свертком на руках:
Швырнув газету обратно, он снова принялся мерять шагами коридор. Вскоре скрипнула дверь, и на пороге показалась сияющая улыбкой медсестра со свертком на руках:
— Поздравляю! Поздравляю! Богатырь у вас, еще один пацан!
— Поздравляю! Поздравляю! Богатырь у вас, еще один пацан!
Тридцатилетний Сун Цзяньго, уже занесший руку с заготовленным красным конвертом, так и застыл как вкопанный. Резко обернувшись, он успел лишь заметить, как шурин бросил газету и дал такого стрекача, что только пятки сверкнули.
Тридцатилетний Сун Цзяньго, уже занесший руку с заготовленным красным конвертом, так и застыл как вкопанный. Резко обернувшись, он успел лишь заметить, как шурин бросил газету и дал такого стрекача, что только пятки сверкнули.
Почерневший лицом отец поглядел на сверток, затем перевел взгляд на четырехлетнего первенца и двухлетнего среднего, мирно сопевших на скамейке, и внутри у него все вспыхнуло адским пламенем.
Почерневший лицом отец поглядел на сверток, затем перевел взгляд на четырехлетнего первенца и двухлетнего среднего, мирно сопевших на скамейке, и внутри у него все вспыхнуло адским пламенем.
Где обещанная дочурка-отрада?! Почему опять сын?!
Где обещанная дочурка-отрада?! Почему опять сын?!
Заметив, что новоиспеченный папаша держит конверт с чаевыми мертвой хваткой и явно не собирается его отдавать, медсестра мгновенно помрачнела. Стянув с лица дежурную улыбку, она подошла ближе и с сухим профессионализмом распахнула пеленку:
Заметив, что новоиспеченный папаша держит конверт с чаевыми мертвой хваткой и явно не собирается его отдавать, медсестра мгновенно помрачнела. Стянув с лица дежурную улыбку, она подошла ближе и с сухим профессионализмом распахнула пеленку:
— Смотрите внимательно: два глаза, один нос, два уха и рот. Уродств нет, расщелин нет. На руках и ногах по пять пальцев, все в норме.
— Смотрите внимательно: два глаза, один нос, два уха и рот. Уродств нет, расщелин нет. На руках и ногах по пять пальцев, все в норме.
Она бегло продемонстрировала ребенка со всех сторон.
Она бегло продемонстрировала ребенка со всех сторон.
В этот самый миг Сун Хань, едва преодолевший девятимесячный морок материнского чрева и сокрушительный напор родовых путей, изо всех сил боролся с третьим испытанием бренного мира — ледяным дыханием ветра. Стоило покинуть спасительную утробу, как легчайшее дуновение воздуха и грубая ткань одеяла показались его нежной младенческой коже ударами тысячи острейших клинков.
В этот самый миг Сун Хань, едва преодолевший девятимесячный морок материнского чрева и сокрушительный напор родовых путей, изо всех сил боролся с третьим испытанием бренного мира — ледяным дыханием ветра. Стоило покинуть спасительную утробу, как легчайшее дуновение воздуха и грубая ткань одеяла показались его нежной младенческой коже ударами тысячи острейших клинков.
Он как раз собирал воедино духовную сущность и запечатывал первозданный дух, пытаясь защититься от боли, когда грубая лапища медсестры принялась бесцеремонно дергать его за уши и щупать нос.
Он как раз собирал воедино духовную сущность и запечатывал первозданный дух, пытаясь защититься от боли, когда грубая лапища медсестры принялась бесцеремонно дергать его за уши и щупать нос.
Защита рухнула в мгновение ока. Нестерпимая боль раскаленной волной прокатилась по всему телу, едва не развеяв новорожденную душу. Сун Хань распахнул глаза, испепеляя взглядом наглую девицу, открыл рот и разразился потоком отборнейшей ругани, на какую только был способен древний разум:
Защита рухнула в мгновение ока. Нестерпимая боль раскаленной волной прокатилась по всему телу, едва не развеяв новорожденную душу. Сун Хань распахнул глаза, испепеляя взглядом наглую девицу, открыл рот и разразился потоком отборнейшей ругани, на какую только был способен древний разум:
— Мать твою за ногу! А ну пусти меня, я тебя сейчас с ног до головы обдую!
— Мать твою за ногу! А ну пусти меня, я тебя сейчас с ног до головы обдую!
Не обращая внимания на оглушительный рев младенца, медсестра нахмурилась и сухо бросила отцу:
Не обращая внимания на оглушительный рев младенца, медсестра нахмурилась и сухо бросила отцу:
— Слышите? Голос звонкий, цвет кожи чистый. Если вопросов нет, идите внутрь распишитесь.
— Слышите? Голос звонкий, цвет кожи чистый. Если вопросов нет, идите внутрь распишитесь.
Громкий плач наконец вывел Сун Цзяньго из оцепенения. Взглянув на пухлого, белого карапуза, чье личико ничуть не походило на сморщенные мордочки других новорожденных, он невольно улыбнулся.
Громкий плач наконец вывел Сун Цзяньго из оцепенения. Взглянув на пухлого, белого карапуза, чье личико ничуть не походило на сморщенные мордочки других новорожденных, он невольно улыбнулся.
Что делать, если жизнь тебя надула? Только улыбаться. А как иначе? Раз уж родился, не на помойку же его нести. Свое чадо, хоть слезами умойся, а поднимать надо.
Что делать, если жизнь тебя надула? Только улыбаться. А как иначе? Раз уж родился, не на помойку же его нести. Свое чадо, хоть слезами умойся, а поднимать надо.
С кривой ухмылкой Сун Цзяньго принял младшего на руки и торопливо сунул медсестре красный конверт. Та без энтузиазма взвесила его на ладони — в глухой провинции девяносто четвертого года и один юань считался завидной щедростью.
С кривой ухмылкой Сун Цзяньго принял младшего на руки и торопливо сунул медсестре красный конверт. Та без энтузиазма взвесила его на ладони — в глухой провинции девяносто четвертого года и один юань считался завидной щедростью.
Когда из родильного зала наконец выкатили каталку с Лю Юйхуа, маленький Сун Хань уже выбился из сил и тихо затих на руках у отца. Сун Цзяньго бережно уложил третьего сына рядом с женой и под нестройный хор старших «Мама, мама!» вымученно улыбнулся:
Когда из родильного зала наконец выкатили каталку с Лю Юйхуа, маленький Сун Хань уже выбился из сил и тихо затих на руках у отца. Сун Цзяньго бережно уложил третьего сына рядом с женой и под нестройный хор старших «Мама, мама!» вымученно улыбнулся:
— Натерпелась ты, мать...
— Натерпелась ты, мать...
Лю Юйхуа виновато отвела глаза в сторону и с тоской глянула на лежащий рядом сверток:
Лю Юйхуа виновато отвела глаза в сторону и с тоской глянула на лежащий рядом сверток:
— Тебе, отец, куда тяжелее придется...
— Тебе, отец, куда тяжелее придется...
От этих искренних слов у Сун Цзяньго окончательно сдали нервы — в глазах предательски защипало. Мужчине, у которого нет трех сыновей, вовек не понять этой щемящей тоски! Особенно когда знающий человек клятвенно обещал дочку, а на свет появился очередной обладатель мужского достоинства. Сердце просто обливалось кровью.
От этих искренних слов у Сун Цзяньго окончательно сдали нервы — в глазах предательски защипало. Мужчине, у которого нет трех сыновей, вовек не понять этой щемящей тоски! Особенно когда знающий человек клятвенно обещал дочку, а на свет появился очередной обладатель мужского достоинства. Сердце просто обливалось кровью.
Сун Цзяньго ласково убрал со лба жены взмокшую прядь волос, не обращая внимания ни на вопящего четырехлетку, ни на двухлетнего карапуза, который изо всех сил тянул отца за штанину, пытаясь забраться на ручки.
Сун Цзяньго ласково убрал со лба жены взмокшую прядь волос, не обращая внимания ни на вопящего четырехлетку, ни на двухлетнего карапуза, который изо всех сил тянул отца за штанину, пытаясь забраться на ручки.
Одной рукой намертво вцепившись в сползающие штаны, а другой поглаживая руку жены, он решил, что та переживает из-за двадцати юаней, выброшенных на шарлатана. Шмыгнув носом, он твердо произнес:
Одной рукой намертво вцепившись в сползающие штаны, а другой поглаживая руку жены, он решил, что та переживает из-за двадцати юаней, выброшенных на шарлатана. Шмыгнув носом, он твердо произнес:
— Не горюй. Завтра же пойду к старому хрычу Хуану и вытрясу все деньги обратно!
— Не горюй. Завтра же пойду к старому хрычу Хуану и вытрясу все деньги обратно!
Наутро, напоив Лю Юйхуа куриным бульоном, который принесла теща, и дождавшись, пока младший насытится молоком, Сун Цзяньго подхватил третьего на руки, зажал под мышкой второго, позвал старшего и с решимостью идущего на смертный бой полководца зашагал к глухому переулку на юго-западной окраине городка.
Наутро, напоив Лю Юйхуа куриным бульоном, который принесла теща, и дождавшись, пока младший насытится молоком, Сун Цзяньго подхватил третьего на руки, зажал под мышкой второго, позвал старшего и с решимостью идущего на смертный бой полководца зашагал к глухому переулку на юго-западной окраине городка.
— Твою мать, верни деньги!!!
— Твою мать, верни деньги!!!

Комментарии

Загрузка...