Перевод: Энди
Что вообще значит «быть счастливым»?
Нацуки Субару считал, что одно из определений счастья — это неизменность.
Когда завтрашний день не отличается от сегодняшнего, когда сегодняшний не отличается от вчерашнего; когда тянется череда дней, в которых ничего не меняется, — вот это, по мнению Субару, и есть счастье.
Разумеется, прожить жизнь так, чтобы абсолютно ничего не менялось, невозможно.
Течение времени порождает перемены, ведёт к износу и в конце концов приводит либо к развитию, либо к упадку.
Так куда же движусь я, попав в этот иной мир? Вперёд? Или назад?
Если говорить о переменах, то не было перемены более разительной, чем падение из мира обыденного в мир необычайный.
Смену обстановки, изменение обстоятельств, перемену положения, трансформацию образа жизни — всего этого Нацуки Субару боялся больше всего, ненавидел больше всего, сторонился больше всего.
Поэтому, даже оказавшись в мире, где всё до неузнаваемости изменилось, он изо всех сил, до одержимости, пытался найти то, что осталось неизменным.
Он не хотел отпускать то, что однажды обрёл; цеплялся, хватался за это, и всё же...
И всё же... я...
Очнувшись, Субару нахмурился, не узнавая потолок над собой.
Это был не привычный своей безвкусной роскошью потолок особняка Розвааля и не простой, но ухоженный потолок гостиницы. Разумеется, это была и не его родная комната с её милой сердцу обшарпанностью.
Разглядывая бессмысленно высокий потолок, Субару несколько секунд плыл в тумане спутанного сознания.
Для него, обычно просыпающегося мгновенно, подобное состояние утренней рассеянности было в новинку. Он смаковал это непривычное ощущение, пытаясь наощупь откопать в памяти хоть что-то.
Что произошло перед тем, как он уснул? И где он вообще находится?
Виски пронзила тупая боль, и на приоткрытых глазах выступили слёзы.
Были ли они от боли или просто от состояния после пробуждения, он не знал.
Он осторожно вытер выступившие капли рукавом и вдруг заметил что-то странное на своём правом запястье.
На запястье, видневшемся из-под манжеты, красовался уродливый шрам, которого он не помнил.
Рубцы, опоясывающие руку с внутренней и внешней стороны, слегка немели, и...
— Вспомнил.
Как же унизительно с ним обошлись, что на память остались такие шрамы.
А раз шрамы на месте, это значит...
— ...что я не умер, да?
Произнося эти слова, Субару не осознавал, насколько они самонадеянны и высокомерны.
Более того, он даже не догадывался, чего на самом деле желала его душа.
Лишь только...
— Субару, ты проснулся?
Этот щекочущий слух, подобный звону серебряного колокольчика, голос сейчас показался ему невыносимо чужим.
Он повернул голову на звук.
Рядом с кроватью, на которой он лежал, стояла Эмилия и шла к нему.
На ней было то же платье, что и в зале во время начала Королевского Отбора.
Наряд, в основе которого лежал белый цвет, не отличался аристократической вычурностью, но прекрасно гармонировал с её чистым и благородным обликом. Белый плащ, ставший её неизменным спутником в прогулках, был аккуратно сложен и лежал у неё на руках.
Сравнив её облик с оранжевыми лучами солнца, проникавшими сквозь окно, Субару решил, что времени прошло не так уж много.
Может, несколько часов. Учитывая, что Отбор начался ближе к полудню, он был без сознания часа четыре, не больше.
— Как твои раны? Феррис лечил, так что, думаю, всё в порядке, но...
Эмилия подошла ближе, в её взгляде читалась тревога. Когда её аметистовые глаза опустились на запястье Субару, она болезненно прищурилась при виде ужасного шрама.
Хотя этот взгляд и был полон беспокойства о его состоянии, Субару ощутил себя так, словно его застали за чем-то постыдным. Он поспешно спрятал правую руку за спину.
— А-а, эм, ну-у, на первый взгляд вроде нигде ничего не болит. Честно говоря, даже жутко становится от того, что я снова чувствую свой зуб, который мне выбили.
Он пошевелил языком во рту, содрогнувшись от ощущения переднего зуба, которого, по идее, быть не должно.
Как жаль, что он был без сознания во время лечения. Интересно, выбитый зуб регенерировал или был создан заново?
Субару понял, что не только раны во рту, но и все остальные травмы по всему телу были исцелены, и в очередной раз поразился всемогуществу целительной магии этого мира.
Если за четыре часа можно полностью вылечить переломы, рваные раны и даже восстановить потерянный коренной зуб, то больницы в его родном мире остались бы без работы.
— Хотя стоп. Вряд ли это подействует на болезни. Если так подумать, у больниц всё ещё есть преимущество...
— Магия Воды воздействует и на внутренние недомогания, так что, думаю, Субару, тебе не о чем беспокоиться.
— Теория о всемогуществе магии подтвердилась. Прощай, Белая Башня1. Передавай привет Чёрному Джеку2.
Субару отпустил легкомысленную шутку, пытаясь вернуть языку привычную влажность. Но Эмилия, казалось, уловила его внутреннее смятение, и скорбь в её глазах никуда не делась.
И именно это сочувствие сейчас ранило его больше всего.
— Эм-м... кстати, Отбор благополучно закончился? — спросил Субару, пытаясь уйти от её взгляда и затянувшегося молчания.
Эмилия чуть склонила голову и ответила: — В общих чертах — да. Мы высказали друг другу всё, что хотели, ещё в большом зале, так что после этого оставалось лишь уладить мелкие детали. Почти всё закончилось тем, что Розвааль просто кивал.
Наверное, когда дело доходило до тонкостей, для Эмилии, всё ещё изучавшей искусство управления государством, это было слишком тяжёлой ношей. Субару уловил в её голосе нотки сожаления о собственном бессилии и, к своему стыду, почувствовал облегчение.
Облегчение от жалкого осознания, что и Эмилия в том зале почувствовала свою беспомощность и горечь.
Словно пытаясь скрыть тёмное чувство, зародившееся внутри, Субару поднял голову и, быстро отведя взгляд, спросил: — А где сейчас Розвааль? В зале он, честно говоря, тоже был не особо заметен.
— Как только он выполнил свои обязанности моего покровителя, то переключился на работу придворного мага. Хоть он и такой, здесь на него, похоже, полагаются... Впрочем, не мне говорить, ведь я ничего не могу без него.
В отличие от той уверенности, с которой она отстаивала свою позицию в зале, сейчас в мыслях Эмилии сквозила какая-то подавленность и слабость. Если она сравнивала себя с другими кандидатами и из-за этого впала в уныние, то, по мнению Субару, она слишком себя недооценивала.
Конечно, если оценивать по полученному образованию или происхождению, то шансы Эмилии были весьма плачевны уже из-за того, что она — полуэльф.
Но её утверждение о том, что судить нужно не по этим факторам, а по тому, какой она станет в будущем, было вполне логичным. И в её поведении в тот момент было что-то такое, что заставило задуматься даже тех консервативных стариков.
Всё то, чего, по её мнению, ей не хватало, можно было со временем приобрести.
Но самое необходимое для борьбы за престол — это у неё было с самого начала, так он думал.
Поэтому Субару считал её терзания необоснованными. И он был уверен, что для участия в Королевском Отборе ей не хватало совсем другого. И, словно боясь, что она это осознает, он заговорил: — В таком случае, как только Розвааль закончит там свои дела, немедленно возвращаемся в гостиницу. Заберём Рем и будем разрабатывать дальнейшую стратегию. Кстати, в замке ещё остались какие-то дела?
— Субару.
— Если нет, то отлично. Неизвестно, где тут чьи глаза и уши, так что в идеале нужно вернуться в особняк. Там-то мы и обсудим всё поподробнее... Хотя нет, раз уж мы приехали в столицу, может, для начала стоит заручиться поддержкой влиятельных лиц...
— Субару...
— Нет-нет, наоборот, может, стоит договориться с другими кандидатами о каких-то условиях? Сложно решить, где и как лучше действовать...
— Субару! — резко позвала Эмилия, прерывая его словесный поток, которым он пытался выиграть время.
Субару невольно замолчал и перевёл на неё свой блуждающий взгляд.
Прямо и неотрывно, аметистовые глаза смотрели на него.
— ...Нам нужно поговорить, — тихо, но с такой непоколебимой твёрдостью произнесла она, что слова эти тяжело отозвались в его душе.
Субару сел, используя кровать как стул. Эмилия стояла напротив, прислонившись к стене у входа. Она крепко сжимала в руках плащ.
Её пальцы, напряжённые до побелевших костяшек, бессознательно выдавали, что предстоящий разговор будет совсем не из тех, что ведутся с весёлой улыбкой.
— Я хотела о многом тебя спросить... но тогда было не место и не время... Очень о многом.
— Ага, ну, наверное.
Эмилия, нерешительно подрагивая губами, словно не зная, с чего начать, перебирала темы.
Её колебания, её сомнения были понятны.
В конце концов, это были его поступки. Вероятно, для неё всё это было за гранью воображения, и она хотела получить объяснения по каждому пункту.
Поэтому, если уж говорить начистоту, Эмилии следовало спрашивать не обо всех сегодняшних поступках Субару, а об их истинной причине.
И на этот вопрос Субару мог бы без тени смущения дать один-единственный ответ.
Но...
— Эм, так... почему ты... подрался с Юлиусом?
Она выбрала не ту тему, которую ждал Субару.
Более того, это был как раз тот вопрос, от которого он невольно морщился. Уголки его губ скривились в ироничной усмешке оттого, что она, хоть и подбирая слова, назвала это «дракой».
— Что за ужасное выражение лица?
— Да так, ничего. Просто не думаю, что то жалкое зрелище можно назвать таким красивым словом, как «драка». Вот и усмехнулся.
То, как односторонне его избили, следовало бы назвать не дракой, а скорее расправой. Или, как выразился сам Юлиус, «наказанием».
В отличие от опустошённой души Субару, на лице Эмилии отразилась боль. Неудивительно, что она была поражена: Субару, обычно отвечавший шуткой, сказал это с явным самобичеванием.
Её блестящие бледные глаза затуманились от скорби.
— Наверняка была какая-то причина, верно? Я знаю тебя, Субару, наверняка это было что-то важное...
— Причина, да?
Юлиус появился в комнате ожидания, когда Субару был совершенно подавлен. Когда тот позвал его на тренировочную площадку, Субару тут же понял: это расплата за его хамство в зале.
Он хоть и смутно, но осознавал разницу в силе между собой и Юлиусом. В обычных обстоятельствах он, сославшись на боль в животе, уклонился бы от поединка, сорвав планы противника. Таков был его характер, и отчасти он понимал, что так и следовало поступить.
Но по факту Субару взял в руки деревянный меч и бросил вызов противнику, победить которого не было ни единого шанса, — и в итоге оказался избитым до полусмерти.
Почему он так поступил? Ответ был...
— Я хотел... проучить его хоть раз.
— А?
— И в зале, и в комнате ожидания он... этот ублюдок... сказал, что я... недостоин. Я и сам это знаю. Прекрасно знаю. То, что у меня не хватает сил, — это я знаю лучше всех, мне не нужно, чтобы кто-то мне на это указывал. Но!
Он поднял голову, взглянул на сереброволосую красавицу, на её растерянные глаза.
— Я хотел показать. Показать, что меня ещё рано списывать со счетов. Нет, не так. Я просто... хотел стоять с тобой наравне. Если бы я мог хоть на малую часть доказать ему это, я бы... я бы стал... лучше, наверное...
Слова путались. Захлёстнутый бушующими в голове эмоциями, Субару опустил лицо и, сжав лежащие на коленях кулаки, прикусил губу.
Как же он ненавидел себя за то, что не мог подобрать нужных слов. Если бы только он мог выплеснуть всё, что кипело в груди, все свои чувства, как они есть, ему не пришлось бы так мучиться.
— Субару...
— Это было упрямство. Он назвал меня жалким, бесполезным, мешающим... и я возненавидел его за то, что он пытался отделить меня от тебя... Я хотел заставить его взять свои слова обратно, и потому бросил ему вызов.
В конце концов, всё сводилось именно к этому.
Юлиус, который в том зале обвинял его яростнее всех, называя его недостойным Эмилии. Но Субару и сам это знал лучше кого-либо.
Он отчаянно пытался скрыть это, создавая вокруг себя иллюзию. И не мог простить того, кто так легко сорвал с него эту маску.
Он отчаянно пытался прикрыть то, что выставили на всеобщее обозрение.
И, наверное, именно это и привело к такому позорному результату — он оказался поверженным в луже собственной крови.
Услышав бессильный ответ понурого Субару, Эмилия тихо вздохнула.
Наверное, она ожидала чего-то более существенного. Неизвестно, какой идеальный ответ она хотела услышать, но реальность — упрямство Субару — обманула её ожидания.
Это разочарование вырвалось из её уст едва слышным шёпотом: — И... ради этого?
— Для меня... это было важно!
Для Субару это было принципиально важно.
Признай окружающие эту простую, незначительную вещь, и Субару смог бы гордо расправить плечи.
Но одно лишь осознание этой незначительной вещи терзало Субару чувством стыда, сковывая его по рукам и ногам.
И он больше не мог догнать её, так уверенно идущую вперёд.
Однако Эмилия не поняла этих цепляющихся за последнюю надежду чувств Субару.
Услышав его вымученный ответ, она прикрыла рот ладонью и, словно выдавливая сквозь пальцы, прошептала дрожащим голосом: — И это... это и есть причина, по которой ты так сражался?
— Да.
— Терпел такую боль, так мучился, и всё равно?
— Да.
— Использовал магию, когда я просила тебя не использовать?
Лицо Субару, до этого опущенное в детской обиде, напряглось.
Козырь, последний приём, крайняя мера — как это ни назови, Юлиус счёл это жалким трюком.
Сила, которую Субару кое-как обрёл в этом мире.
Во второй петле — в особняке — он полагался на неё как никогда. То, что её так легко одолели, потрясло его до глубины души.
Чувство беспомощности, словно все его дни, проведённые в этом мире, были разом перечёркнуты.
— Субару, ответь.
— ...
— Ты правда... использовал магию по этой причине?
— Эмилии... тан...
Дрожащий голос требовал от Субару, терзаемого чувством бессилия, признания.
Та, что задавала вопрос, не понимала, насколько это было жестоко и беспощадно.
Поэтому Субару, так и не решившись посмотреть на неё, слабым голосом произнёс: — Эмилии не понять.
— ...
Сказав это, Субару тут же понял, что это была не более чем жалкая отговорка.
Худшая из всех — та, что отвергает попытку понять и разрывает всякую связь.
Повисла тишина.
Субару знал, что его слова пресекли дальнейшие расспросы, и Эмилия, несомненно, это поняла.
Он хотел избежать дальнейшего копания в причинах той «драки».
Куда ни копни, куда ни загляни, Субару не смог бы дать ответ, который бы её устроил. Продолжать эту тему — значит лишь бередить раны друг друга.
— Ясно.
До Субару, так и не решавшегося поднять голову, донёсся тихий, словно выдох, голос.
Этот звук, похожий на вздох, означал, что она приняла его слова и больше не намерена углубляться в эту тему.
Почувствовав облегчение, Субару расслабил плечи и выдохнул.
Он решил, что раз не смог дать ей желаемого ответа, то должен хотя бы помочь ей в будущем.
— Субару, давай поговорим о будущем.
— А? Да, я и сам собирался. Хотя сначала нужно спокойно выслушать обстановку, прежде чем что-то решать. Первым делом надо встретиться с Роз-чи и...
— Мы с Розваалем завтра же вернёмся в особняк. А ты останешься в столице.
Субару не мог понять смысл сказанных слов и лишь тупо переспросил: — А?
В ответ на его недоуменный взгляд Эмилия ответила голосом, в котором старалась подавить все эмоции:
— Мы же так договаривались, помнишь? Ты, Субару, приехал в столицу, чтобы вылечить свои истощённые врата. Я договорилась об этом с Феррисом, так что тебе остаётся только пройти лечение и сосредоточиться на восстановлении.
— Постой-ка...
— Пока ты будешь в столице, о тебе позаботится Феррис... то есть, дом Карстен. Рем я тоже оставлю с тобой, так что не волнуйся. А когда лечение закончится, тогда и поговорим.
— Да постой же ты! — крикнул Субару, поняв, что все его дальнейшие планы были озвучены без его ведома.
Он поднял голову, чтобы посмотреть ей в лицо, от которого всё это время отводил взгляд.
Но...
— Эмилия...
— Это уже решённое дело. Сосредоточься на лечении.
Эмилия повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор окончен, и направилась к двери.
Субару ощутил леденящий холод, глядя на неё — её лица не было видно, её эмоций нельзя было прочесть. Он инстинктивно протянул руку, чтобы схватить за край её удаляющегося платья.
В глазах потемнело, словно ослабленное кровопотерей тело пыталось помешать ему, но кончики его пальцев всё же коснулись её спины.
— Почему... так внезапно? Я же...
— Потому что ты, Субару, всегда так себя ведёшь, когда я рядом, разве нет? — ответила Эмилия, не оборачиваясь, на его жалкий, цепляющийся голос.
Субару замер, а Эмилия, подняв голову, посмотрела вверх и продолжила: — Так было, когда мы впервые встретились. Так было, когда в особняке происходило столько всего. И сегодня тоже... Всё это ведь потому, что я была рядом, правда?
— Не надо так... говорить
Сказать «обиженно» было бы слишком мягко.
Это был откровенный, полный упрёка тон. На эту необычную для Эмилии саркастическую фразу, пропитанную негативными эмоциями, Субару смог лишь слабо возразить.
По её словам выходило, что Субару совершенно не ценили.
Смысл был тот же, что и в его собственных словах, но путь к нему был иным.
Хотелось, чтобы она поняла хотя бы это.
— Я не это имел в виду... Я просто...
— Просто что?
— Я просто хотел что-то сделать для Эмилии-тан, вот и...
— Для меня?
На её переспрос Субару утвердительно кивнул.
Хотя она стояла к нему спиной и не видела этого жеста, по движению воздуха она, должно быть, поняла. Что подумала Эмилия, всё так же глядя вверх, было неизвестно, но на несколько секунд между ними повисла тишина.
— Может, для себя?
От звука этих слов у Субару перехватило дыхание.
Тишину сменила пустота, захлестнувшая его разум.
На смену замешательству пришло непонимание, и прежде чем появились слова, прежде чем вскипели чувства, сердце пронзила пустая, тупая боль.
Он не понял, что ему сказали.
Он не понял, что хотели сказать.
Грустно, больно, обидно, печально, злиться, плакать — он не знал, что чувствовать.
— Я... я просто, для тебя...
Хотел сделать то, что тебя порадует.
Хотел помочь в том, чего ты желаешь.
Хотел защитить тебя от всего, что причиняет тебе грусть.
Субару всегда считал, что именно это лежит в основе всех его поступков.
И он верил, что эти поступки, даже без слов, будут понятны ей.
Эта эгоистичная, не принимающая во внимание чужих чувств, убеждённость...
— Ай! — от неожиданности воскликнул Субару, когда ему в лицо швырнули что-то мягкое.
Находясь в прострации, он машинально смахнул это с лица и краем глаза заметил, что на кровать упал белоснежный плащ с вышитым на нём соколом.
Он понял, что этот плащ только что был в руках у Эмилии, и что это она швырнула его в него.
Но этот грубый жест никак не вязался с её образом.
Разум понимал, что это сделала она, но чувства отказывались в это верить.
Ведь в глазах Субару Эмилия всегда была доброй, исполненной почти материнской заботы. Упрямица, которая сама в этом не признавалась, но всё же не могла перестать помогать другим — такая добрая девушка.
Поэтому Субару не мог принять то, что происходило на его глазах.
Он не мог поверить, что девушка, в доброте которой он был так уверен, совершила такой до бессилия грубый поступок. Его сознание застыло.
— Э-эмилия-тан?. — позвал он, всё ещё не в силах осознать реальность.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...