Когда говорят «король инструментов», какой инструмент первым приходит вам на ум?
Началось всё с сущего пустяка, но спор внезапно разросся до вполне серьёзного.
На заключительное мероприятие учебного года у нас в школе в марте был намечен музыкальный фестиваль. Главной его частью должно было стать хоровое состязание между классами, но вдобавок в финале всей программы мы собирались силами добровольцев исполнить кантату Баха. Собственно, именно это мы сейчас и репетировали.
Добровольцев мы набрали отчасти благодаря популярности Ханадзоно-сэнсэй, а отчасти благодаря силе (?) рекламного напора Шизуки. Но, само собой, среди желающих оказалось немало учеников, которые даже не выбирали музыку как факультатив, так что большинство из них в предмете почти не разбирались. Из-за этого на репетициях мне то и дело задавали самые посторонние вопросы — вроде «А почему у скрипичного ключа такая странная форма?», или «Разве это не должен быть знак тона?», или «Почему ноты начинаются с “до”, если буква A обозначает “ля”?» — и занятие тут же уводило в сторону.
Конечно, когда тебя постоянно сбивают с темы, это хлопотно, но всё равно было довольно интересно смотреть на музыку под таким непривычным углом.
И вот в один из таких моментов я рассказывал, что при жизни Бах как композитор особой славы не снискал, а известен был скорее как органист — и что больших денег ему это не принесло. Услышав это, одна второгодка вдруг подала голос.
— Но разве орган — не король инструментов? Тогда он ведь должен был хорошо зарабатывать?
— А? Ты сейчас сказала «король инструментов»?
Тут же в разговор вмешался ещё один ученик.
— Орган — это вот такие, что ли?
Кто-то указал на два электрооргана, стоявшие бок о бок у стены музыкального кабинета. Они были меньше обычного пианино, так что столь громкий титул подходил им не слишком.
— Да нет, не такие. Я про те большие, что стоят в церквях, такие огромные, будто прямо в здание встроены.
Речь, конечно, шла о трубном органе. По крайней мере по размеру на «короля» он тянул куда больше.
— Погоди, а разве король инструментов — не рояль?
— Я вообще думал, что это скрипка.
И с этого места спор разветвился сразу в несколько сторон, так что репетиция на какое‐то время окончательно застопорилась.
* * *
После уроков, уже под вечер, наша обычная четвёрка, как всегда, собралась в музыкальном кабинете на очередную встречу группы. И там я снова поднял тему, которая всплыла днём.
— Король инструментов? Да тут же всё очевидно: рояль.
Пианистка Ринко ответила сразу же, не задумываясь.
— И если вбить в поиск «король инструментов», чаще всего выпадает именно он.
— Эй, подожди! Нельзя же решать такие вещи простым голосованием большинства!
Почему-то особенно яростно в спор тут же вклинилась Аканэ.
— По-моему, в наше время король инструментов — это гитара! И именно электрогитара!
Гордо объявив это, Аканэ ласково погладила чехол от гитары, который принесла с собой.
— Ни у одного другого инструмента нет такой выразительности. Да, рояль умеет кучу удобных вещей, но в конце концов тембр-то у него один.
— Тембр у гитары меняется только за счёт эффекторов. У рояля для этого тоже есть педали.
— Да я не про одни только эффекторы! Ты просто не поймёшь, Рин-тян, потому что не гитаристка. На гитаре ты напрямую касаешься самого звука, и от того, как ты играешь, меняется вообще всё!
— Тогда я могу сказать тебе то же самое, Аканэ: поскольку ты не пианистка, ты этого не понимаешь, но у рояля сам звук тоже меняется в зависимости от того, как именно ты играешь.
— Ладно, а помнишь, когда мы играли Прокофьева, почти всё пришлось тащить именно мне? Если бы гитара не была королём инструментов, я бы такого просто не смогла!
— А я всё это сыграла на одном-единственном рояле. По-моему, это как раз и доказывает, насколько рояль превосходит остальные инструменты.
Тем временем Шизуки, сидя сбоку, только улыбалась, наблюдая, как эти двое препираются.
— А ты не вмешиваешься? — спросил я.
— Даже я понимаю, что объявлять барабаны королём инструментов — это уже перебор.
Ответив, Шизуки повернула ко мне свою изящную улыбку.
— К тому же, как бы там ни было, в живом выступлении барабаны попросту незаменимы. Иными словами, неважно, кому достанется корона — роялю или гитаре, — обоим нужен свой замок, который будет их поддерживать. То есть барабаны.
— ...Раз уж даже от Шизу-тян прозвучал такой взрослый ответ, давайте на этом и закончим.
— Ну да. Всё равно продолжать эту шутку уже стало не так интересно.
На этом «спор» Аканэ и Ринко вдруг сам собой завершился — и, судя по их виду, ни одна из них нисколько не была этим разочарована.
— Но вообще, люди и правда любят обсуждать такие вещи, — сказал я. — Та девчонка, которая сегодня первой это сказала, в музыке почти ничего не понимает. Просто где-то запомнила, что орган называют королём инструментов.
— Потому что всем нравится что-нибудь сравнивать и ранжировать, — ответила Аканэ.
— Но ведь прийти к ответу, который устроит всех, всё равно невозможно. Тогда почему такие разговоры снова и снова всплывают?.. — пробормотал я.
На моё случайное бормотание Ринко тут же равнодушно отозвалась:
— Потому и всплывают, что окончательного ответа нет.
— Хм. Ну да, наверное.
— Вот, например, если спросить, кто король пианистов. Я, разумеется, отвечу: Поллини. Кто-то другой назовёт Рубинштейна или Рихтера. А ещё кто-нибудь, не слишком вникая, скажет: Рахманинов. То же самое и с королём скрипачей. Для меня это... Хейфец, но кто-то назовёт Иоахима или Ауэра. А если говорить о короле виолончелистов, то девять человек из десяти, пожалуй, согласятся, что это Казальс, но наверняка найдутся и те, кто отдадут этот титул Ростроповичу.
— А «королей джаза» вообще, наверное, человек десять наберётся, — добавила Шизуки. — Одни скажут, что это Бенни Гудмен, другие — Майлз Дэвис или Луи Армстронг. Любители джаза могут спорить об этом всю ночь.
Обе они сразу же вывалили на меня целую россыпь имён, но поскольку ни классика, ни джаз не были моей основной территорией, для меня всё это почти ничего не значило. Эти двое, похоже, тоже были безнадёжными музыкальными маньячками...
— А вот с королём рока все согласятся.
Неожиданное заявление Аканэ застало меня врасплох.
— Король рока? Это что, The Beatles? Хотя нет, кроме них ведь есть ещё Элвис Пресли, The Rolling Stones, Чак Берри... Кажется, так ещё и Майкла Джексона называли.
— Нет, мимо! Правильный ответ — рок-музыкант, чьё имя буквально означает «король»!
— Да ладно, ты про Осаму1, что ли?! Ну тогда ясно, почему все согласятся!
Как раз посреди этого дурацкого разговора дверь музыкального кабинета вдруг с грохотом отъехала в сторону, и внутрь влетела Комори-сэнсэй. Судя по всему, она нас искала, потому что, увидев, что мы и правда здесь, заметно расслабилась.
— Ох, как хорошо, что вы все на месте!
Ещё в прошлом году Комори-сэнсэй сама была студенткой колледжа, и из-за того, как молодо она выглядела, когда уселась к нам за ближайшую парту, то почти не отличалась от обычной старшеклассницы.
— Я хотела спросить: кто из вас на каких инструментах может играть в оркестре?
От её внезапного вопроса мы переглянулись. В оркестре, сказала она... Это она про то, кто на чём играет в Paradise Noise Orchestra?
— Я на басу, но ещё могу на гитаре и на клавишах, но... Погодите, Комори-сэнсэй, разве вы и так не знаете, кто у нас за что отвечает?
— А, нет-нет, не в PNO, а в настоящем... ну... я имею в виду в классическом оркестре! В таком, полном составе!
После такого объяснения всё стало только ещё непонятнее.
— То есть для классики? Я про это вообще ничего не знаю.
— У меня то же самое. Я умею только на пианино, — ответила Ринко.
— Я раньше немного играла на скрипке, — сказала Аканэ. Это меня удивило, хотя не так сильно, как восторженная реакция самой Комори-сэнсэй.
— Ты умеешь играть на скрипке? Это же идеально!
— А я занималась литаврами. Дедушка сказал, что в больших джаз-бэндах это полезно.
— Ты умеешь играть на литаврах? Ох, какое облегчение!
К этому моменту Комори-сэнсэй уже подпрыгивала на стуле от радости.
— Тут такое дело: оркестр одной моей знакомой сейчас в ужасном положении... у них просто не хватает людей!
* * *
*
* * *
Animal Trail Symphony Orchestra был любительским оркестром, базировавшимся в том же районе, где находилась квартира Ринко, и в воскресенье той же недели мы отправились в местный общественный центр, где они репетировали. От нашей школы это было в двух остановках.
Средний возраст там, казалось, был довольно высоким: самым молодым участникам было примерно столько же, сколько моему отцу, а многие выглядели как самые настоящие дедушки, которые уже вышли на пенсию и теперь играют здесь для души.
— О, здравствуйте. Большое спасибо, что пришли сегодня.
Нас — четверых из группы и сопровождавшую нас Комори-сэнсэй — поприветствовал пожилой мужчина с белыми бровями и белой бородой.
— Ах, какие у вас славные ученицы, Комори-сэнсэй. Я и не думал, что вы приведёте на репетицию сразу четырёх милых девочек. С ними у нас сегодня, наверное, будет куда оживлённее, чем обычно!
Погодите. Четырёх девочек?.. Но я же сегодня в обычной одежде...
— Похоже, Макото-сан столько раз переодевался в девочку, что уже почти ею стал, — хихикнула Шизуки, шепнув мне совершенно жуткую фразу. Нет-нет-нет-нет...
— Я сказала только, что нашла несколько старшеклассниц, которые смогут помочь. Наверное, меня просто неправильно поняли, потому что я не уточнила как следует, — поспешно объяснила Комори-сэнсэй. Ну, это хотя бы звучало логично. Значит, со мной самим точно всё было в порядке...
Но, услышав объяснение, Ринко тут же добавила ещё один шёпот:
— Тут вообще нечего было неправильно понимать. Проблема здесь исключительно в самом Мурасе-куне.
— Эй, не говори такое! Особенно когда я изо всех сил стараюсь об этом не думать!
Огрызнувшись, я оглядел комнату, которую оркестр арендовал для репетиции.
На вид это была самая обычная переговорная, просто длинные столы отодвинули к стенам, чтобы освободить побольше места. Посередине рядами стояли складные стулья, а крупные инструменты — вроде литавр и контрабаса — уже были расставлены. Тут и там по комнате сновали участники оркестра, болтая между собой и одновременно готовя струнные и духовые инструменты.
— ...А тут вообще звукоизоляции хватит?
Эта мысль вдруг пришла мне в голову, и я обернулся к белобородому мужчине, который нас встретил. Но он только усмехнулся.
— Вообще-то здесь никакой звукоизоляции нет. Это самая обычная комната. Сотрудники, конечно, просили нас репетировать потише, но, думаю, выполнить такую просьбу было бы довольно трудно.
— Ясно...
— Впрочем, к классической музыке обычно относятся как к чему-то утончённому и... элегантному, что ли. Так что, пока мы играем не слишком ужасно, нас, наверное, будут воспринимать как нечто полезное для душевного здоровья и умственного развития. Словом, мы очень благодарны за это недоразумение, которое позволяет нам шуметь на всю силу прямо посреди общественного центра.
Вот оно что. Наверное, если бы они играли, скажем, рок, всё было бы уже далеко не так просто.
— Ах да, простите, что забыл представиться. Меня зовут Оконоги, я руководитель этого коллектива и играю на басу.
Я крепко пожал протянутую руку, после чего он по очереди обменялся рукопожатиями с Аканэ, Шизуки и Ринко. Значит, он контрабасист. В его ладони, которую я только что держал, ощущалась именно басистская рука — цепкая сила, надёжная мощь, которая много лет несла на себе вес других инструментов этого оркестра.
— И я слышал, что вы все тоже ученики Ханадзоно-сэнсэй.
Строго говоря, Шизуки никогда не посещала её занятия в школе, но сказать, что она тоже её ученица, было бы не так уж неправильно. Всё-таки до прошлого лета мы все немало времени провели рядом с Ханадзоно-сэнсэй.
— Она свела нас со многими хорошими людьми — и с Комори-сэнсэй, и со многими здесь, — сказал Оконоги-сан и улыбнулся так, что всё лицо пошло морщинами.
— А с тех пор как Хана-тян заболела, куча старичков, которые ходили только поглазеть на неё, перестали появляться, — с хохотом вставила сидевшая чуть поодаль женщина средних лет, державшая в руках гобой.
Похоже, Ханадзоно-сэнсэй когда-то тоже состояла в этом оркестре.
— Это у вас что, сбор выпускников одного и того же музыкального колледжа? — спросила Ринко.
— Да нет, вовсе нет. Мы просто любители, которым нравится играть на своих инструментах, даже если получается не так уж хорошо. Мы даже просили Ханадзоно-сэнсэй помогать нам со струнной группой. Вы знали, что она умеет играть буквально на всех струнных инструментах? Я никогда раньше не встречал никого подобного.
Пока Оконоги-сан отвечал Ринко, к нам подошла худенькая пожилая женщина со скрипичным футляром под мышкой. Она представилась как Табата Митийо, концертмейстер оркестра.
— Людей, которые умеют играть и на скрипке, и на альте, ещё можно встретить. Гораздо меньше тех, кто вдобавок владеет виолончелью. А уж тех, кто при этом умеет ещё и на басу, и вовсе единицы.
— И как раз там у нас всегда была нехватка, поэтому мы и просили Ханадзоно-сэнсэй играть на басу. Внешне он, конечно, похож на виолончель, так что многие по ошибке думают, будто играть на них почти одно и то же, но на самом деле это совсем разные инструменты.
— Ханадзоно-сэнсэй умела играть на басу?
Я этого не знал.
Значит, она тоже басистка — как и я.
Если подумать, я вообще почти ничего о ней не знал, кроме той её стороны, которую она сама нам показывала. Я даже не был до конца уверен, по какой специальности она училась в музыкальном колледже.
— Она говорила, что её направление — композиция, и вроде упоминала, что просто пробовала разные инструменты.
— Мне кажется, она давно уже переросла уровень «просто пробовала»...
А, значит, всё-таки композиция. Ну да, это звучало очень правдоподобно: аранжировки она всегда писала отличные.
Мне хотелось ещё расспросить о Ханадзоно-сэнсэй и послушать про неё больше, но нельзя же было отнимать у них драгоценное время на болтовню. И как будто специально, чтобы вернуть разговор к делу, концертмейстер Табата-сан задала следующий вопрос:
— Так или иначе... хм, а кто у нас умеет играть на скрипке?..
— А, да, это я! — тут же отозвалась Аканэ, подняв руку и показав футляр, который принесла с собой.
— Ах, слава богу. Большое вам спасибо, что пришли. В любительском оркестре у нас вечно не хватает людей именно на струнные инструменты.
— Правда? — удивилась Аканэ. — Я-то думала, скрипка — довольно распространённый выбор.
— Разве у неё не слишком высокий порог входа? И потом, в старшей школе, насколько я понимаю, почти нет ни кружков, ни вообще возможностей играть на скрипке, верно?
— Ага. У нас в школе ничего такого тоже нет. Только духовой оркестр.
— Вот именно, а на духовых всегда найдётся больше желающих. Но там на каждый инструмент обычно всего по два-три места, и в итоге туда подаётся куда больше людей. А со струнными всё наоборот, и новые музыканты почти не приходят.
В общем-то, я примерно этого и ожидал. У скрипки и виолончели нет ладов, и чтобы просто научиться брать верную высоту звука, нужны годы практики. С такой скоростью все три года старшей школы пролетели бы раньше, чем человек смог бы уверенно играть в ансамбле.
— Ну что ж, раз мы начинаем первыми, садитесь вот сюда, рядом со мной, и...
Так Табата-сан, концертмейстер, увела Аканэ с собой.
— А кто у нас умеет играть на литаврах? — спросил Оконоги-сан.
Шизуки шагнула вперёд и слегка поклонилась.
— Это я, хотя мой опыт скорее в джазовом стиле...
— Ха-ха, ничего страшного. У нас в коллективе тоже есть любители джаза; пока все не соберутся, они иногда даже успевают вместе сыграть Sing, Sing, Sing.
У стены, рядом с футляром, стояли литавры. А по размеру футляра было нетрудно догадаться, что это контрабас. Выходит, бас и ударные здесь специально расположили рядом, чтобы музыкантам было легче чувствовать друг друга вне зависимости от того, какую музыку играют?
И именно в этот момент я вспомнил кое-что важное.
— Кстати, а дирижёр у вас...
К моему удивлению, Комори-сэнсэй робко подняла руку. Так это она у них дирижирует?
— Эм... У меня специальность — дирижирование, но только потому, что на этот факультет было проще всего поступить...
— У Комори-сэнсэй дирижирование очень даже впечатляющее — особенно если учесть, какая она ещё молодая.
Услышав похвалу Оконоги-сана, сама виновница смущённо сжалась. По правде сказать, в данный момент она совершенно не выглядела как «впечатляющий дирижёр».
— Итак, всем внимание! У нас сегодня несколько новых лиц, и раз уж ещё не все собрались, давайте пока займёмся настройкой!
После объявления Оконоги-сана музыканты, до этого разбросанные по комнате, прекратили болтать и быстро заняли свои места.
Когда все расселись, первый гобоист торжественно взял ноту «ля», и оркестр начал строиться по ней. Аканэ, окружённая пожилыми мужчинами и женщинами, выглядела заметно напряжённой, но со смычком работала безукоризненно. Если подумать, было ли вообще что-то, на чём она не умела играть? Помню, она рассказывала, что в детстве родители заставляли её ходить на уроки по самым разным вещам, но едва ли одних только детских занятий хватило бы, чтобы так уверенно владеть скрипкой.
Я продолжал слушать, как слаживается звук у этих двадцати с лишним человек, и чем точнее они подстраивались друг к другу, тем сильнее во мне нарастало какое-то чувство.
Я немного завидовал. Мне всегда хотелось стать частью чего-то подобного, потому что раньше я никогда не играл в таком большом составе. Конечно, эта группа наверняка не совпадёт с моими ожиданиями — всё-таки это просто любительский оркестр, но...
Ринко рядом со мной тихо прошептала:
— Вот бы и я умела играть хоть на каком-нибудь оркестровом инструменте... А так кажется, будто я только всем мешаю.
Её слова услышал сидевший неподалёку виолончелист.
— Да не переживайте вы так. Наоборот, заходите к нам когда угодно — человек, который может послушать нас со стороны и трезво оценить, всегда очень полезен!
Ринко кивнула, после чего притащила два складных стула и поставила их перед оркестром. На один она села сама — прямо, с сомкнутыми коленями. Я занял второй, всё ещё слегка оглушённый атмосферой в комнате.
Если оглянуться назад, Ринко, наверное, уже тогда всё поняла.
В конце концов, в отличие от меня, она с самого детства была по уши в классической музыке. С таким багажом ей, наверное, и слушать ничего не требовалось, чтобы мгновенно уловить суть этого оркестра.
— Итак, сегодня у нас не хватает людей в медной группе, да и одна флейта тоже отсутствует, — сказал Оконоги-сан.
— Да они с самого начала не считаются! Для оркестра они уже слишком дряхлые! — выкрикнул оставшийся единственный флейтист, и по залу прокатилась волна смеха.
— Начнём с «Юпитера», только с финальной части. Кудо-сан и Юрисака-сан — просто считайте это пробным заходом и играйте как получится. Если кому-то из вас вдруг не понравится играть с кем-то из этих стариков, или если из-за нашей ужасной игры вы не сможете показать себя как следует, или ещё что-нибудь в этом роде — не стесняйтесь сказать прямо!
Смех раздался снова.
Но в тот миг, когда концертмейстер подняла смычок, вся эта непринуждённость исчезла без следа.
И вслед за ней в воздух поднялось ещё с десяток смычков.
Перед оркестром, на который теперь были обращены все взгляды, стояла Комори-сэнсэй: выпрямившись во весь рост, она подняла руки и замерла в готовности. Из-за небольшого состава она дирижировала без палочки, и всё же мне на миг почудилось, будто на кончиках её пальцев мелькнул отблеск невидимого света.
Тема началась с шёпота первых скрипок, который подхватило текучее тремоло вторых. Затем альты, виолончели и басы начали накладывать друг на друга свои прозрачные краски, и, приняв это за сигнал, духовая группа тоже приготовилась ко вступлению.
А потом Шизуки ударила в литавры — и этот один-единственный удар словно сжал в кулак весь воздух в комнате.
Это была последняя симфония Моцарта — Симфония No 41, «Юпитер». Возвышенная оркестровка, выверенная до мелочей, без единой лишней детали — подлинный шедевр. И сейчас Animal Trail Symphony Orchestra с безупречной уверенностью прорывался через стеклянный лабиринт стремительных и сложных контрапунктов этого финала.
И именно в этот момент мне стало стыдно за то, что я всего несколько минут назад смотрел на них свысока, списав их на «просто любительский оркестр». На деле передо мной был великолепный ансамбль — сыгранный, опытный, по-настоящему знающий эту моцартовскую музыку. По телу прошёл странный ток, будто вдоль позвоночника протянулась тонкая серебряная нить. Мне оставалось только сидеть, сжав кулаки на коленях и затаив дыхание, пока я слушал дальше. А импровизированная палочка Комори-сэнсэй выводила оркестр через захватывающе острые повороты — по красивой, почти срезающей траектории — прямо в многослойную фугу финала.
В самом конце Комори-сэнсэй резко — почти с сожалением — сомкнула большой и указательный пальцы, словно отрезая последние отзвуки финальных аккордов, и этим завершила исполнение.
Я и сам не понял, когда успел вскочить на ноги и начать аплодировать. Тело отреагировало само — в тот самый миг, когда напряжение, державшее зал, наконец отпустило. И даже хлопая, я чувствовал, как от кончиков пальцев расходится приятное онемение.
Когда я обернулся, оказалось, что рядом со мной так же хлопает и Ринко.
— Ахаха, спасибо, спасибо.
Комори-сэнсэй обернулась к нам и смущённо улыбнулась — уже с тем своим обычным выражением начинающей, неопытной учительницы. От той благородной, изящной собранности, что была на её лице всего минуту назад, не осталось и следа.
— Ахх, как давно я не дирижировала — я ужасно нервничала всю дорогу! А с Моцартом нельзя расслабиться, а то превратишься в метроном! А этого нельзя допускать, особенно когда за спиной сидят двое слишком разборчивых в музыке детей...
На эту небрежную шуточку Комори-сэнсэй у меня не нашлось мгновенного ответа.
Я перевёл взгляд на оркестр и увидел среди скрипачей бледную Аканэ. Пока мы с Ринко наслаждались представлением как зрители, ей, похоже, пришлось изо всех сил цепляться за этот несущийся на полном ходу экспресс.
Что касается Шизуки, то она лежала лицом прямо на туго натянутой коже литавры. Вообще-то именно литаврам положено держать пульс всего оркестра и вести его вперёд отдельными, решающими ударами. Но, судя по всему, на этот раз Шизуки утащили за собой виолончели с контрабасами.
И всё же мне не казалось, что кто-то из них сыграл плохо.
Возможно, точнее было бы сказать, что остальной оркестр играл с оглядкой на девчонок, стараясь не выставить их на посмешище. Хотя, если так, это было бы даже страшнее, чем если бы их слабость просто вылезла наружу.
— Простите... Я думала, раз я всего лишь подменяю, можно будет не так напрягаться... Я обязательно ещё потренируюсь...
Голос Аканэ звучал так, будто вот-вот совсем затихнет.
— Я... я тоже... Завтра поеду к дедушке и привезу литавры...
Но окружавшие их ветераны тут же заговорили, стараясь успокоить обеих.
— Да что вы обе так приуныли? Мы же сегодня первый раз вместе играли!
— Да всё у вас было нормально. Мы сыграли самый настоящий Моцарт!
Однако от этих утешений Аканэ только ещё сильнее сжалась и, опустив голову, уставилась на лежащие на коленях скрипку и смычок.
— Концерт ведь уже в следующем месяце, да? Я обязательно сыграю лучше... А какие ещё вещи мы будем исполнять, кроме «Юпитера»?
После этих слов взгляды участников оркестра по очереди обратились на Комори-сэнсэй, затем на Оконоги-сана и наконец на Табата-сан.
— Ну... насчёт этого...
Голос Оконоги-сана на мгновение повис в воздухе, а потом он всё-таки начал объяснять.
— Мы ещё не решили программу окончательно. А «Юпитер»... ну, его мы просто хорошо играем вместе, поэтому используем как вещь для настройки — чтобы свести строй и общий звук. На самом концерте мы его, скорее всего, исполнять не будем...
— А? Но ведь до выступления остался всего месяц?
В классических концертах я разбирался не так уж хорошо, но разве не очень плохо, если за месяц до самого выступления до сих пор не выбрано, что именно играть?
— Совершенно верно. Но в этом году у нас ушло слишком много людей, и те произведения, которые мы собирались играть изначально, мы просто больше не в состоянии исполнить. Мы отчаянно пытаемся найти, кем закрыть пустые места, но это оказалось не так-то просто...
Вот, значит, почему Шизуки и Аканэ попросили взять на себя такие тяжёлые партии. Слишком большая ответственность для того, чтобы вот так просто свалить её на человека.
— Наверное, этого и стоило ожидать, раз у нас больше нет районной аккредитации.
— После этого у нас и правда многие ушли. Наверное, у всех нашлись другие дела.
Другие участники оркестра тоже начали вставлять свои мрачноватые замечания.
— Это что-то вроде гранта? — спросил я.
— Нет-нет, не настолько громко. Мы ведь всего лишь общественный оркестр, — объяснил Оконоги-сан. — Если у коллектива есть районная аккредитация, он может на постоянной основе бесплатно пользоваться районным культурным центром — в том числе их замечательной студией и залом. А обычным людям, чтобы забронировать помещение, приходится сначала пройти через очень жёсткую лотерею.
Тут вдруг подала голос Ринко:
— А этот район... за этим ведь стоит какой-то комитет? Например, Фонд культурного творчества будущего?
— Да-да, точно, вроде так он и называется. Какая-то общественно-полезная организация, что-то в этом роде.
На миг я задумался, с чего это Ринко вдруг знает такие вещи, и вопрос уже поднялся к горлу, но тут Оконоги-сан продолжил:
— Возможность регулярно проводить там концерты была нашей главной приманкой, и, к сожалению, в прошлом году мы не смогли продлить аккредитацию. Хотя, если подумать, что мы вообще могли сделать, когда в коллективе остался всего один басист.
— Это потому что... Ханадзоно-сэнсэй ушла?.. — спросил я.
— Нет, разумеется, нет! Тут совершенно нет её вины!
Но по тому, как быстро Оконоги-сан начал это отрицать, я понял, что в целом попал примерно туда.
— На самом деле виноваты мы сами — не сумели её подстраховать. И более того: я бы даже сказал, что если бы не Ханадзоно-сэнсэй, никакой аккредитации у нас вообще никогда бы не было.
— Но февральский концерт мы обязаны провести во что бы то ни стало.
— Тем более что билеты по предварительной продаже уже распроданы.
Предварительная продажа билетов на концерт любительского оркестра — и всё распродано?
— Ничего себе... Но с таким количеством людей вы ведь всё равно могли бы сыграть какого-нибудь Моцарта или Гайдна, нет? Так в чём тогда проблема?
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...