Едва забрезжил рассвет, из курятника донесся первый крик петуха, чей звонкий голос прорезал утренний туман.
Цзянь Цзиньцы медленно открыл глаза. Первый луч света прокрался сквозь оконный переплет на край лежанки.
Рядом все еще крепко спал малыш, его щечки разрумянились, дыхание было ровным.
Стараясь не шуметь, Цзиньцы выбрался из постели. Опасаясь разбудить ребенка, он приоткрыл дверь лишь на узкую щель и выскользнул наружу, словно кот.
Едва он обернулся, как увидел мать Цзян с плетеным подносом в руках. От трех мисок с кашей поднимался пар, наполняя воздух тонким ароматом разваренного зерна.
Они едва не столкнулись. Мать поспешно придержала поднос и с притворным неудовольствием взглянула на сына. Стук деревянных мисок о стол прозвучал глухо и отчетливо.
— Вечно ты как ошпаренный! Разве я не говорила: в доме не бегать?
— Я и не бегал, — тут же нашелся Цзянь Цзиньцы, косясь на дверь комнаты. — Просто боялся брата разбудить, вот и спешил.
— Ого, неужто решил называть его «братом»? — Мать поставила поднос, и морщинки на ее лице разгладились в улыбке. Она поддразнила его с явным облегчением:
— А раньше-то всё «назойливым малявкой» кликал.
Цзянь Цзиньцы, прошедший через множество миров, владел искусством притворства в совершенстве.
Его уши слегка покраснели, он отвернулся к кадушке с водой в углу:
— Он... он в последнее время меньше плачет. А когда не шумит, вполне себе милый.
— Ты в его годы кричал похлеще! — Мать потянулась к нему и легонько щелкнула по носу.
— Ничего подобного! — Цзянь Цзиньцы упрямо вскинул голову. — Я никогда так не ревел. Я и не помню, когда плакал в последний раз.
— Да неужели? — Протянула мать, и в уголках ее глаз затаился смех. — А кто это вчера вопил, что брата надо кому-нибудь отдать?
— Уж точно не я, — буркнул мальчик, непроизвольно теребя пальцы.
— Ну конечно, конечно. Наш А-Цзы вырос, больше не плакса.
Мать Цзян с улыбкой покачала головой и направилась к комнате мужа. Вскоре она вышла вместе с Цзян Течжу, который накидывал на плечи куртку из грубой ткани.
Цзянь Цзиньцы уже чинно сидел за столом, выпрямив спину.
Увидев это, Цзян Течжу замер в удивлении. С тех пор как родился младший, пасынок и слова доброго ему не сказал, даже «отцом» не звал, а сегодня сидит смирно, не дует губы и не капризничает.
Он быстро нашел объяснение: сегодня у А-Цзы день рождения, и сегодня же его должны отвести в школу.
Глядя на прилежный профиль сына, Течжу незаметно смягчился. Его взгляд на миг задержался на запястье мальчика.
Там все еще болтался плетеный из травы браслет, подаренный в прошлом году, только он так истерся, что почти потерял цвет. Ничего не сказав, мужчина сел за стол.
Мать расставила миски. Цзян Течжу взял свою и глухо произнес:
— Ешь.
Цзянь Цзиньцы опустил взгляд. В его миске, поверх жидкой каши, лежало круглое вареное яйцо, очищенное так чисто, что оно поблескивало белизной в утреннем свете.
Он резко вскинул голову на мать, а затем перевел взгляд на отчима.
Тот отставил миску и заговорил непривычно мягким тоном:
— Сегодня твой день рождения, я велел матери сварить яйцо. Ешь скорее, потом покорми кур, и мы с матерью отведем тебя в школу.
— Спасибо, отец! — Цзянь Цзиньцы на миг опешил, его глаза радостно заблестели, а рот растянулся в широкой улыбке, обнажая два недавно сменившихся молочных зуба.
У отца Цзян от этого короткого обращения потеплело на душе. Он припал к миске и в несколько глотков осушил ее до дна, пряча в усах довольную усмешку.
Последний кусочек своего яйца он переложил в миску жене. Та немедленно прикрыла миску ладонью и нахмурилась, глядя на него с укором.
Отец Цзян строго на нее посмотрел, и матери пришлось уступить. Глядя на яйцо, она почувствовала, как к горлу подступает комок: муж каждый день спину в поле гнет, ему силы нужны больше, чем ей.
— Я всё съел! — Звонко объявил Цзянь Цзиньцы, отставляя пустую посуду.
— Чего расшумелся? Поел – иди корми птицу! — Прикрикнул отец, хотя в его голосе не было и тени прежней суровости.
— Слушаюсь! — Мальчик вприпрыжку помчался к выходу, но у самого порога замер и присел, прислушиваясь к разговору в доме.
— Брат Течжу, съешь ты это яйцо, — сказала мать, едва сын скрылся. — Ты на тяжелых работах упахиваешься, тебе нельзя без еды.
Отец хотел было снова возразить, но, увидев покрасневшие глаза жены, сдержался. Он вздохнул и разломил яйцо палочками на две части:
— Давай вместе. Тебе по дому крутиться, да еще и грудью кормить, тоже силы нужны.
Он медленно жевал свою половину, смакуя вкус желтка, и запил его остатками каши.
— А-Цзы-то вытянулся, надо бы ему новую одежду справить, — заметил отец.
— Может, подождем? Вроде еще год проносит... — Мать засомневалась, прикидывая расходы.
— Нет, — отрезал Цзян Течжу. — А-Цзы пойдет в школу, нельзя, чтобы на него косо смотрели. А старое Гоушэн потом доносит, как подрастет.
— С чего бы им косо смотреть? — Робко возразила мать. — В школе все дети из окрестных деревень, одеты одинаково. К тому же дети растут быстро, сошьем новое, а через год мало станет...
— Я сказал – сделаем, — твердо произнес отец. — Мы и так его обделяли, когда яйца перестали давать, на одежде экономить не будем.
— Но мы же ради школы деньги копили... вот и пришлось... — голос матери затих.
— Моя вина, непутевый я хозяин, — Цзян Течжу сжал палочки так, что побелели костяшки. — С этого дня и мне яйца не вари, будем продавать. А-Цзы через несколько лет жениться пора, надо на выкуп потихоньку откладывать.
— И слышать не хочу! — Мать вскинула голову, глаза ее наполнились слезами. — Как Гоушэн родился, ты у старосты двойной надел выпросил, с рассвета до заката в поле. У меня сердце кровью обливается, глядя на тебя. Если еще и кормить тебя перестану, и ты свалишься, что мы втроем делать будем? Ни за что не соглашусь!
Глядя на плачущую жену, Течжу совсем обмяк. Он притянул ее к себе и прошептал:
— Прости, что заставляю вас так жить.
— Не говори так, — она обняла его в ответ, прижавшись лицом к груди. — Если бы не ты, мы с А-Цзы давно бы с голоду померли. Не смей так говорить, брат Течжу.
— Эх, Дая, — вздохнул он. — Во всей округе только ты не побоялась моей «дурной доли», что родных изводит, и пошла за меня.
— Не слушай ты этих баб, — мать подняла на него серьезный взгляд. — Мы столько лет вместе, и всё у нас ладно. И Гоушэн вон какой растет.
— Я из кожи вон вылезу, но мы будем жить в достатке, — Течжу сжал кулак. — Клянусь, заживем лучше, чем в доме старосты!
— Верю тебе, — мать улыбнулась и начала расстегивать его куртку. Плечо мужа сильно воспалилось и покраснело – старая мозоль от лямки плуга. Она принялась осторожно растирать кожу, сдерживая слезы.
— Дая, — он поморщился от боли, но старался говорить бодро, — вечером разомни мне спину, а то как камней навалили, видать, перетрудился на днях...
Цзянь Цзиньцы не стал слушать дальше и зашагал к курятнику.
На самом деле отчим относился к нему очень достойно. Пока в доме водились деньги, мальчик каждое утро получал яйцо. А когда их не стало – так ведь на его же обучение и копили, да еще лишний рот появился.
И к труду его приучали не со зла, а из жалости к матери: семь лет – возраст, когда пора и пользу приносить, чтобы мать хоть вздохнуть могла.
Но прежний владелец тела, наслушавшись деревенских сплетниц, возненавидел родителей и выместил зло на невинном брате. Его капризы изматывали и без того уставших людей.
В итоге – минутная оплошность, и Гоушэн чуть не отправился на тот свет от жара.
Ради спасения младшего отец Цзян отдал почти всё, что было.
Оставил лишь самую малость – на случай, если кто-то из взрослых заболеет или случится беда. Жизнь всей семьи была важнее учебы одного ребенка.
Школа могла подождать пару лет, а смерть ждать не станет.
Так мечта об учебе и рассыпалась прахом.
С точки зрения матери, та ругань, что обрушилась на старшего сына, была еще мягким наказанием. Если бы не его вечный ор, они бы не были так измотаны и не упустили бы болезнь младенца.
Лишиться половины сбережений, накопленных годами каторжного труда, – у любого бы сдали нервы.
Но отец Цзян лишь накричал на него, даже пальцем не тронул. Он в глубине души вообще его не винил.
А мальчик озлобился еще сильнее и в конце концов сгубил брата.
Даже когда всё открылось, родители не потащили его к судье и не утопили в пруду, а лишь продали в богатый дом, сохранив ему жизнь.
Они просто не знали, что доля «сопровождающего книжника» – это не только кисти и книги. Они не ведали о пороках за высокими стенами усадеб.
Из-за своей дремучести и неумения говорить о чувствах они в итоге и погибли от руки собственного сына.
Цзянь Цзиньцы вошел в курятник. Глядя на кудахчущих наседок, он глубоко вздохнул:
— Судьба-злодейка...
Он погладил одну из кур по перьям. Раз уж Департамент Систем принял твою душу, то он, сотрудник Бюро, не допустит повторения этой трагедии.

Комментарии

Загрузка...