Я пересилил себя и посмотрел на мальчишку и висящего рядом отца.
Меня тошнило так сильно, что трудно было даже сфокусировать взгляд. Это было кошмарное зрелище.
Я испытывал такое глубокое отвращение к самому себе, всё ещё мотающемуся у ног отца, что мне, как и когда-то прежде, хотелось наброситься на этого мальчишку.
Хотелось вцепиться ему в горло и задушить.
Но я не мог этого сделать, ведь юный я спросил о моём намерении прямо в лоб.
Он разоблачил мои тайные помыслы, и я больше не мог притвориться, будто поддался бессознательному порыву.
Теперь даже попытка задушить его стала бы для меня позором, лишающим возможности сделать хоть что-то.
Потеряв последний способ задавить самого себя, я оказался на краю пропасти.
Под ногами зябла пустота: казалось, сделай я ещё один шаг, и сорвусь в бездну.
И ведь именно этого я подсознательно желал долгие годы.
Чувства, о которых я с трудом забыл, выползли наружу, сбивая дыхание.
Стыд, копившийся всю жизнь, стал невыносим, и я просто уткнулся лицом в ладони, предпочтя закрыть глаза.
Мне хотелось исчезнуть. Прямо здесь и сейчас.
И в этот миг до моего слуха донёсся едва различимый звук.
Бум... бум... бум...
Звук, похожий на размеренные удары сердца.
Но это было не моё сердце.
Бум... бум... бу-ум...
Этот тяжеловесный, глухой гул доносился не изнутри, а снаружи.
Звук упорства человека, который всё ещё не сдался и отчаянно держится.
Распознав его, я сжал зубы.
Проклятье.
...Чёрт бы всё побрал.
Едва не плача от досады, я снова открыл глаза. Передо мной всё так же стояла прежняя картина. Тогда я уставился на висящего в воздухе отца.
Как ни крути, это всего лишь моё воспоминание. Пусть я больше не могу сбежать, пусть оно упорно преследует меня по пятам, но память, это только память.
А потому я вызвал из глубин разума ещё одно воспоминание, связанное с отцом.
Ба-бах! Вспых!
— Ува-а-ак!
После небольшого взрыва отец объялся пламенем.
Скорчившийся рядом Со До Ун в ужасе заорал от неожиданности.
«А ведь и правда сработало. И вообще, с чего это воспоминание так орет?»
Подумав об этом, я спокойно перевёл взгляд с отца, превратившегося в сухие дрова, на растерянного Со До Уна.
Тот сразу же накинулся на меня:
— Ты что сотворил?!
— А что такого? Сразу видно, что подделка.
— Что?!
— Не думаю, что болтающийся в воздухе отец принесёт нам хоть какую-то пользу.
— ...И поэтому нормальным делом считаешь его сжечь?! — пробормотал Со До Ун с вытаращенными глазами.
Я немного подумал и ответил:
— Огонь, это символ дезинфекции.
— Очищения! Символ очищения! Дезинфекция тут тоже к месту, но обычно говорят «очищение»!
— Да какая разница: очищение или дезинфекция.
— В смысле какая?! Дезинфекция звучит как прямое оскорбление родителей! — вспылил Со До Ун.
А он сообразительный. Впрочем, он ведь, это я.
— Считай это кремацией. Пора бы уже отпустить его.
От моего ответа Со До Ун ошеломлённо уставился на меня.
И в этот миг моё отвращение к нему немного поутихло.
Меня раздражало, как этот пацан юных лет издевательски ухмылялся, задевая за живое, но сейчас с этим перепуганным лицом он выглядел обычным юнцом.
Со До Ун, наконец-то выглядевший на свой возраст, даже начал мне немного нравиться.
Впрочем, это длилось недолго: Со До Ун фыркнул с сарказмом и бросил:
— Думаешь, всё будет так, как ты захочешь?
Насмехаясь обо мне, он кивнул головой в сторону.
Там висел ещё один труп отца.
И я...
Ба-бах! Вспых!
— А-а-ах!..
И в этот раз я проводил его как следует.
— Если не получается с первого раза, надо просто делать до тех пор, пока не получится.
— Ах ты психопат! Ты... ты что, спутался с той махиной с дверную раму и заразился?!
Бледный Со До Ун принимался ругать моего коллегу.
Но в его словах доля правды всё же была, так что я соглашаясь кивнул и снова сжёг появившегося отца.
Ба-бах! Вспых!
Отец вспыхнул ярким пламенем. И исчез без следа, оставив лишь горстку пепла.
За ним последовал следующий отец, а за ним, ещё один.
Что ж, человек, повелевавший моей жизнью, вряд ли исчезнет после пары сжиганий.
Но это не страшно. Не выходит, пробуй снова и снова.
Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!
Один за другим взрывы сотрясали пространство, и фигуры отца сгорали дотла.
Глядя на эти языки пламени, я почему-то вспомнил, как в детстве ездил с мамой во Францию.
В июле мы смотрели салют над Сеной.
Тогда, переполненный эмоциями от огней, расцветающих в небе и отражающихся в воде, я спросил у мамы:
— Мам, а почему папа не поехал с нами?
— Ну... потому что это салют в честь революции.
В детстве я не понял, что она имела в виду, но сейчас осознал: моя мама тоже любила высококлассную игру слов.
Как бы то ни было, я долгие годы жалел, что мы не смотрели тот прекрасный салют вместе с отцом.
Кто бы мог подумать, что наступит день, когда я смогу закрыть этот гештальт.
Всё-таки жизнь, штука хорошая, иногда и приятные вещи случаются.
— Думаешь, сможешь так просто отмахнуться? — остро спросил Со До Ун, глядя на меня без малейшего удовольствия от моего салюта.
— Да нет, с чего бы, — легко качнул я головой. — Переговорю с тобой сразу после того, как уберу отца.
— ...
— Нам есть о чём поговорить, но мне бы не хотелось делать это у ног мёртвого отца.
Со До Ун с легким удивлением воззрился на меня.
И в следующее мгновение горящие вокруг трупы отца бесшумно растаяли.
Тревожные сполохи огня исчезли без следа, и в бескрайней чёрной пустоте остались только мы с Со До Уном.
— Ну давай. Говори, о чём хотел.
Со До Ун смотрел на меня с каменным лицом.
Его высокомерный тон вновь вызвал у меня глухое раздражение, но, осознав, что это лишь проявление моей глубоко укоренившейся ненависти к самому себе, я заставил себя успокоиться.
И, как он и просил, взял слово:
— Ты спросил чуть раньше, хочу ли я всё ещё тебя убить?
— Ага.
— Почему ты об этом спросил?
— ...
— Ты рассчитываешь услышать «да» или «нет», или же хочешь сказать что-то другое?
Со До Ун молча пристально смотрел на меня. А затем раздражённо бросил:
— Не пытайся выведать у меня сюжет, будто разговариваешь с автором.
А он и впрямь сообразительный гад.
— И сразу предупреждаю: отмазаться на скорую руку, лишь бы выбраться наружу, не выйдет.
— Я и не собирался отмазываться.
Одно дело, не знать вовсе, но раз уж это выплыло наружу, делать вид, будто ничего не было, я не намерен.
Я посмотрел прямо в глаза стоящему передо мной Со До Уну.
От одного этого взгляда сердце тревожно сжалось.
Казалось, будто кто-то зачерпнул со дна едва успокоившегося озера всю мёртвую муть, поднимая её на поверхность.
Ему было всё равно, что я снова увязну в этой грязи, он просто хотел заявить о себе.
И потому слова вырвались у меня сами собой:
— Наверное, мне не стоило тогда смеяться.
При этих словах лицо Со До Уна окаменело.
Его замешательство передалось и мне.
— Ты правда думаешь, что отец умер из-за меня?
— Откуда мне знать.
На вопрос Со До Уна я лишь качнул головой.
— Может, я вообще ни при чём. А может, чаша и так была полна, и моя единственная капля стала последней. Или я действительно сыграл решающую роль.
От моего ответа лицо Со До Уна стало ещё холоднее.
И лишь теперь я осознал.
Из каких именно воспоминаний был соткан этот Со До Ун.
Это были все те ночи, когда я бился в агонии.
Ночи, когда я до смерти боялся, что самоубийство отца, действительно моя вина.
Когда я не мог уснуть, пытаясь доказать себе, что это не так.
Когда я снова начинал сомневаться, перечитывая его предсмертную записку, и злился, представляя его желчь и мелочность, а в конечном счёте приходил к выводу, что для такого человека я был хуже червя, и испытывал тошнотворный стыд за свои попытки заслужить его признание.
Это был я из того времени, я, мечтавший выкорчевать из себя все усилия, приложенные ради его одобрения, все моменты, когда я идиотом заглядывал ему в рот, и свою глупую слепую любовь к этому человеку.
Тот жалкий, раздавленный я всё ещё жил во мне в образе этого мальчишки.
Когда я наконец признал его, из его глаз брызнули слёзы.
Будто в укор за то, что я заметил его только сейчас.
Этот юный я с перекошенным лицом, с которого капали слёзы, выцедил:
— Ты убьёшь меня?
— ...Нет.
— Тогда ты вернёшься в то время?
Если я вернусь к состоянию, когда был тобой, то снова потеряю сон и буду метаться по ночам.
А этого я не хотел.
Когда я снова качнул головой, юный я горько усмехнулся:
— А что тогда? Месть уже провалена. Осталось только прощение, но способен ли ты на него?
Если нельзя забыть, нужно поставить точку.
Иначе я так и останусь жить в той ночи.
Но прощение... Как я могу простить этого человека?
Я не настолько великодушен.
Однако я больше и не тот загнанный в ловушку ребёнок.
— Я могу выразить сожаление, — произнес я, глядя на всё ещё плачущего себя. — Я просто по-человечески пожалею о том, что моим отцом оказался именно такой человек.
Нарцисс, помешанный на власти.
Ослепительный снаружи, но абсолютно пустой внутри, тяжело ранящийся о любую мелочь и мечущийся в своей ущербности.
Он наверняка мог сделать лучший выбор, но не смог, и в итоге натворил худшего.
Но для него это, должно быть, было пределом возможностей.
И, очевидно, никто не помог ему выкарабкаться.
Я отнесусь к этому одинокому человеку с сожалением.
Пойму его, но без жалости. А если я смог понять отца, то у меня нет причин не понять и себя.
— И то, что я смеялся... это тоже жаль, но ничего не поделаешь. Что случилось, то случилось, и я это приму.
Я всё ещё плакал.
Не в силах больше прятать слёзы, выливавшиеся через край, я уткнулся лицом в ладони.
Прерывистый судорожный вдох прорывался сквозь пальцы и падал вниз вместе со слезами.
Смотря на себя, в конце концов разразившегося рыданиями, я продолжил:
— И я не стал таким уж плохим человеком, как боялся. Я сильно исправил свой паскудный характер и эмоциональность, так что теперь ни капли не похож на отца.
— Что за... бред собачий... — сквозь слёзы пробормотал я.
Даже задыхаясь от плача, мой дерзкий характер никуда не делся, что раздражало, но я подумал, что тут уж ничего не поделаешь, и добавил:
— Так что я не умру, как отец.
Я поднял голову.
Он смотрел на меня глазами, полными слёз.
И когда он снова разразился плачем, глядя на меня, долгий сон, сотканный из моих воспоминаний, начал рушиться.
Шум.
Тяжёлое дыхание.
И тупая боль во всём теле.
Морщась от дискомфорта, я через силу открыл глаза.
Кто-то возвышался надо мной.
Что за... Кто это?..
Я пытался сфокусировать поплывший взгляд.
И тогда огромная тень, нависшая надо мной, постепенно обрела чёткие черты.
Длинные волосы, гигантский рост, словно дверная рама.
Как только до меня дошло, кто передо мной, капитан Ча Си Ён с распущенными волосами произнёс:
— Раз очнулся, вставай.

Комментарии

Загрузка...