«До чего же глупо... Очевидно ведь, что разделаться со мной они попытаются со дня на день».
«До чего же глупо... Очевидно ведь, что разделаться со мной они попытаются со дня на день».
Прибыльные местечки среди уездных служб всегда продавались. Тепленькое место ценой в восемьдесят связок монет — куш, который ни писарь Лю, ни Хуан Большая Опухоль не смогли бы проглотить в одиночку. Здесь испокон веков делились со всеми причастными. Хань Ган не сомневался в своих выводах: человеческая природа не меняется тысячелетиями, а чиновничьи замашки уходят корнями в такую же глубокую древность. И теперь Хуан Большая Опухоль вознамерился покуситься на общий пирог ради каких-то трех му огорода да двенадцатилетней девчонки? Нет, мелковата птица, не по чину ему такие дела.
Прибыльные местечки среди уездных служб всегда продавались. Тепленькое место ценой в восемьдесят связок монет — куш, который ни писарь Лю, ни Хуан Большая Опухоль не смогли бы проглотить в одиночку. Здесь испокон веков делились со всеми причастными. Хань Ган не сомневался в своих выводах: человеческая природа не меняется тысячелетиями, а чиновничьи замашки уходят корнями в такую же глубокую древность. И теперь Хуан Большая Опухоль вознамерился покуситься на общий пирог ради каких-то трех му огорода да двенадцатилетней девчонки? Нет, мелковата птица, не по чину ему такие дела.
Взять деньги у Чжоу Фэна, а потом вышвырнуть его вон? Принять серебро и нарушить уговор — значит навсегда погубить репутацию. Даже в грязных делах есть свое понятие о чести. Чэнь Цзюй, как главарь местной шайки, ни за что не позволил бы Хуану Большой Опухоли так беспардонно марать свое имя. Скорее всего, уже через несколько дней должность смотрителя оружейного склада придется вернуть Чжоу Фэну. У Хуана в запасе оставалось от силы двое-трое суток, а значит, удар он нанесет совсем скоро. Очень может быть, что прямо сегодня ночью.
Взять деньги у Чжоу Фэна, а потом вышвырнуть его вон? Принять серебро и нарушить уговор — значит навсегда погубить репутацию. Даже в грязных делах есть свое понятие о чести. Чэнь Цзюй, как главарь местной шайки, ни за что не позволил бы Хуану Большой Опухоли так беспардонно марать свое имя. Скорее всего, уже через несколько дней должность смотрителя оружейного склада придется вернуть Чжоу Фэну. У Хуана в запасе оставалось от силы двое-трое суток, а значит, удар он нанесет совсем скоро. Очень может быть, что прямо сегодня ночью.
Нехватка сведений порой ведет к ошибкам в расчетах, но глубокое понимание человеческих пороков позволяет безошибочно предугадать чужой шаг. Хань Ган негромко напевал под нос, обыскивая взломанный им склад в поисках нужных вещей. Зная замысел врага, подготовить достойный ответ было куда проще.
Нехватка сведений порой ведет к ошибкам в расчетах, но глубокое понимание человеческих пороков позволяет безошибочно предугадать чужой шаг. Хань Ган негромко напевал под нос, обыскивая взломанный им склад в поисках нужных вещей. Зная замысел врага, подготовить достойный ответ было куда проще.
«Что ж, милости прошу. Я и сам не прочь раздуть этот пожар посильнее!»
«Что ж, милости прошу. Я и сам не прочь раздуть этот пожар посильнее!»
***
***
На востоке медленно всходил ущербный холодный месяц, заливая внутренний двор склада призрачным серебряным светом. В народе говорят: «В темную ночь убивают, при сильном ветре поджигают». Однако и под ясным лунным небом ничто не мешает пустить кровь или пустить красного петуха. Всего в тридцати шагах, у самых ворот оружейного арсенала, в караулке спали двое охранников — Ван У и Ван Цзю. Враги дышали с ним одним воздухом, на кону стояла жизнь, и в эту ночь Хань Ган не смел сомкнуть глаз.
На востоке медленно всходил ущербный холодный месяц, заливая внутренний двор склада призрачным серебряным светом. В народе говорят: «В темную ночь убивают, при сильном ветре поджигают». Однако и под ясным лунным небом ничто не мешает пустить кровь или пустить красного петуха. Всего в тридцати шагах, у самых ворот оружейного арсенала, в караулке спали двое охранников — Ван У и Ван Цзю. Враги дышали с ним одним воздухом, на кону стояла жизнь, и в эту ночь Хань Ган не смел сомкнуть глаз.
Обтянув лачугу по периметру тонкой бечевкой, он навесил на нее добрых два десятка покрытых патиной бронзовых спусковых механизмов от старых арбалетов — получилась отличная сигнальная растяжка. Кроме того, он притащил восемь тяжелых самострелов и целую охапку шестидюймовых стальных бронебойных болтов с трехгранными наконечниками и деревянным оперением. Натягивая проволоку, Хань Ган невольно усмехался. Все-таки казенный склад — великая вещь, чего здесь только не валялось. Правда, заставить весь этот хлам работать как надо оказалось делом непростым.
Обтянув лачугу по периметру тонкой бечевкой, он навесил на нее добрых два десятка покрытых патиной бронзовых спусковых механизмов от старых арбалетов — получилась отличная сигнальная растяжка. Кроме того, он притащил восемь тяжелых самострелов и целую охапку шестидюймовых стальных бронебойных болтов с трехгранными наконечниками и деревянным оперением. Натягивая проволоку, Хань Ган невольно усмехался. Все-таки казенный склад — великая вещь, чего здесь только не валялось. Правда, заставить весь этот хлам работать как надо оказалось делом непростым.
Чтобы натянуть тетиву на все восемь самострелов, ему пришлось выжать из себя все силы до капли. Сила натяжения этих луков составляла около трех-четырех даней — оружие далеко не самое мощное, но одной лишь силой рук с тетивой было не совладать. Хань Ган уселся на земляной пол, уперся ногами в рогатины ложа и, напружинив спину и поясницу, потянул тетиву на себя, пока та с сухим щелчком не встала на боевой взвод. Не зря эти самострелы называли «ножными» да «поясными» — само их устройство недвусмысленно намекало, что без крепкого упора ногами и доброго усилия поясницы здесь делать нечего.
Чтобы натянуть тетиву на все восемь самострелов, ему пришлось выжать из себя все силы до капли. Сила натяжения этих луков составляла около трех-четырех даней — оружие далеко не самое мощное, но одной лишь силой рук с тетивой было не совладать. Хань Ган уселся на земляной пол, уперся ногами в рогатины ложа и, напружинив спину и поясницу, потянул тетиву на себя, пока та с сухим щелчком не встала на боевой взвод. Не зря эти самострелы называли «ножными» да «поясными» — само их устройство недвусмысленно намекало, что без крепкого упора ногами и доброго усилия поясницы здесь делать нечего.
Хань Ган сидел на полу, тяжело дыша. Пот катился с него градом — тело после недавней болезни все еще оставалось слабым, и эта работа изнурила его до предела. Он подумал, что не мешало бы заказать местным умельцам натяжной рычаг. Сложная система блоков и шкивов сейчас едва ли была осуществима, но примитивный ворот, работающий по обычному закону рычага, человек со школьными знаниями по физике соорудить вполне способен.
Хань Ган сидел на полу, тяжело дыша. Пот катился с него градом — тело после недавней болезни все еще оставалось слабым, и эта работа изнурила его до предела. Он подумал, что не мешало бы заказать местным умельцам натяжной рычаг. Сложная система блоков и шкивов сейчас едва ли была осуществима, но примитивный ворот, работающий по обычному закону рычага, человек со школьными знаниями по физике соорудить вполне способен.
Раздался резкий, сухой стук. Острое стальное жало глубоко вонзилось в ножку стола. Выпущенный всего с шести-семи шагов короткий болт насквозь пробил деревянный брус толщиной с кулак.
Раздался резкий, сухой стук. Острое стальное жало глубоко вонзилось в ножку стола. Выпущенный всего с шести-семи шагов короткий болт насквозь пробил деревянный брус толщиной с кулак.
Опустив разряженное оружие, Хань Ган окинул взглядом три стрелы, выстроившиеся в ровный вертикальный ряд на ножке стола. Определенно, если не брать в расчет изнурительное натяжение, самострел превосходил обычный лук по всем статьям. С такой кучностью даже его скромных навыков хватит, чтобы без промаха укладывать болты в человеческие тела.
Опустив разряженное оружие, Хань Ган окинул взглядом три стрелы, выстроившиеся в ровный вертикальный ряд на ножке стола. Определенно, если не брать в расчет изнурительное натяжение, самострел превосходил обычный лук по всем статьям. С такой кучностью даже его скромных навыков хватит, чтобы без промаха укладывать болты в человеческие тела.
«Сегодня, завтра, послезавтра».
«Сегодня, завтра, послезавтра».
Расставив заряженные самострелы под окнами и у двери так, чтобы их можно было схватить в любой момент, Хань Ган задул масляную лампу. Сидя в темноте, спиной к залитому лунным светом окну, он загибал пальцы, ведя отсчет. У Хуана Большой Опухоли есть только эти три дня. Улегшись на жесткую лежанку, Хань Ган поймал себя на мысли, что поскорее желает встречи с ночными гостями — затягивать это дело на три дня и тратить драгоценное время, которое можно употребить на учебу, ему совершенно не хотелось.
Расставив заряженные самострелы под окнами и у двери так, чтобы их можно было схватить в любой момент, Хань Ган задул масляную лампу. Сидя в темноте, спиной к залитому лунным светом окну, он загибал пальцы, ведя отсчет. У Хуана Большой Опухоли есть только эти три дня. Улегшись на жесткую лежанку, Хань Ган поймал себя на мысли, что поскорее желает встречи с ночными гостями — затягивать это дело на три дня и тратить драгоценное время, которое можно употребить на учебу, ему совершенно не хотелось.
Протяжный, надсадный скрип открываемых ворот, донесшийся снаружи, мгновенно оборвал его мысли. Хань Ган пружиной взвился с постели и бесшумно перехватил лежащий под рукой самострел с уже вложенным в желоб болтом. Прильнув к щели в рассохшейся двери, он увидел, как со стороны главных ворот вальяжным, неторопливым шагом приближаются три темные фигуры. По очертаниям это явно были не сонные караульные. Силуэт впереди — тощий, сутулый, по-обезьяньи нескладный — безошибочно выдавал Лю Саня. Двое других, шедших следом, скорее всего, были подручными Хуана Большой Опухоли.
Протяжный, надсадный скрип открываемых ворот, донесшийся снаружи, мгновенно оборвал его мысли. Хань Ган пружиной взвился с постели и бесшумно перехватил лежащий под рукой самострел с уже вложенным в желоб болтом. Прильнув к щели в рассохшейся двери, он увидел, как со стороны главных ворот вальяжным, неторопливым шагом приближаются три темные фигуры. По очертаниям это явно были не сонные караульные. Силуэт впереди — тощий, сутулый, по-обезьяньи нескладный — безошибочно выдавал Лю Саня. Двое других, шедших следом, скорее всего, были подручными Хуана Большой Опухоли.
«Надо же, как торопятся на тот свет. Ну что ж, не стану вас задерживать».
«Надо же, как торопятся на тот свет. Ну что ж, не стану вас задерживать».
Хань Ган крепче сжал ложе самострела, пытаясь едва слышным шепотом унять колотившую его дрожь. Враги сделали лишь несколько шагов, а его ладони уже взмокли от пота, сделавшись неприятно липкими.
Хань Ган крепче сжал ложе самострела, пытаясь едва слышным шепотом унять колотившую его дрожь. Враги сделали лишь несколько шагов, а его ладони уже взмокли от пота, сделавшись неприятно липкими.
— Эй, Третий ученый Хань! — глумливо крикнул Лю Сань шагов с пятнадцати. — Отворяй, мы тут винца принесли, посидеть...
— Эй, Третий ученый Хань! — глумливо крикнул Лю Сань шагов с пятнадцати. — Отворяй, мы тут винца принесли, посидеть...
Договорить он не успел. Раздался испуганный визг, за ним — звонкий металлический перестук покатившихся бронзовых деталей, а следом — глухой, тяжелый шлепок падающего тела.
Договорить он не успел. Раздался испуганный визг, за ним — звонкий металлический перестук покатившихся бронзовых деталей, а следом — глухой, тяжелый шлепок падающего тела.
Хань Ган в темноте тихонько прыснул. Напряжение, только что сковывавшее его члены, мгновенно улетучилось при виде этой нелепой сцены.
Хань Ган в темноте тихонько прыснул. Напряжение, только что сковывавшее его члены, мгновенно улетучилось при виде этой нелепой сцены.
Ослепленный собственной спесью, Лю Сань со всего размаху налетел на натянутую бечеву и полетел тормашками в грязь. Мало того что ушибся, так еще и сильно разодрал ладонь об острый край одного из старых замков. Кое-как поднявшись на ноги с помощью двоих прихвостней, он сгреб обрывок веревки и истошно завопил:
Ослепленный собственной спесью, Лю Сань со всего размаху налетел на натянутую бечеву и полетел тормашками в грязь. Мало того что ушибся, так еще и сильно разодрал ладонь об острый край одного из старых замков. Кое-как поднявшись на ноги с помощью двоих прихвостней, он сгреб обрывок веревки и истошно завопил:
— Это еще что за дрянь?!
— Это еще что за дрянь?!
— Глубокая ночь на дворе, люди спать хотят, а ты тут шумишь. Лю Сань, ну какой из тебя вор с такими повадками?
— Глубокая ночь на дворе, люди спать хотят, а ты тут шумишь. Лю Сань, ну какой из тебя вор с такими повадками?
Дверь караулки со скрипом распахнулась. На пороге, заложив руки за спину, стоял Хань Ган — виновник всех бед Лю Саня. На нем по-прежнему был синий ученый халат с круглым воротом и широкими рукавами — наряд, совершенно не вязавшийся с убогой обстановкой казенного арсенала. Губы молодого человека кривила тонкая, едва заметная усмешка, которая в холодном лунном свете показалась Лю Саню злейшим издевательством.
Дверь караулки со скрипом распахнулась. На пороге, заложив руки за спину, стоял Хань Ган — виновник всех бед Лю Саня. На нем по-прежнему был синий ученый халат с круглым воротом и широкими рукавами — наряд, совершенно не вязавшийся с убогой обстановкой казенного арсенала. Губы молодого человека кривила тонкая, едва заметная усмешка, которая в холодном лунном свете показалась Лю Саню злейшим издевательством.
Лю Сань злобно уставился на него, но багровая краска гнева на его лице быстро сменилась злорадной ухмылкой:
Лю Сань злобно уставился на него, но багровая краска гнева на его лице быстро сменилась злорадной ухмылкой:
— Подыхать собрался, а все лыбишься! А ну, парни, всыпьте ему так, чтоб до смерти наелся!
— Подыхать собрался, а все лыбишься! А ну, парни, всыпьте ему так, чтоб до смерти наелся!
По этой команде двое уездных стражников бросились вперед. Днем они разделили позор своего хозяина Хуана Дэюна, когда тот стал посмешищем для всей толпы, и теперь исходили лютой злобой на этого нищего книжника. Возможность проучить наглеца они восприняли как подарок судьбы и рванули наперегонки.
По этой команде двое уездных стражников бросились вперед. Днем они разделили позор своего хозяина Хуана Дэюна, когда тот стал посмешищем для всей толпы, и теперь исходили лютой злобой на этого нищего книжника. Возможность проучить наглеца они восприняли как подарок судьбы и рванули наперегонки.
— Только аккуратнее! — крикнул им вдогонку Лю Сань. — Сразу не убивайте, переломайте ему руки-ноги. Я хочу своими глазами видеть, как эта тварь будет...
— Только аккуратнее! — крикнул им вдогонку Лю Сань. — Сразу не убивайте, переломайте ему руки-ноги. Я хочу своими глазами видеть, как эта тварь будет...
Договорить Лю Саню снова не удалось. В тишине ночи резко, со свистом хлопнула тетива, оставив после себя вибрирующий гул. Бежавший первым стражник внезапно дернулся и навзничь повалился в пыль. Его напарник испуганно замер, не смея сделать ни шагу.
Договорить Лю Саню снова не удалось. В тишине ночи резко, со свистом хлопнула тетива, оставив после себя вибрирующий гул. Бежавший первым стражник внезапно дернулся и навзничь повалился в пыль. Его напарник испуганно замер, не смея сделать ни шагу.
Лю Сань остолбенело уставился на замершего без движения подельника. С виду на том не было ни единой царапины, однако, переведя взгляд на Хань Гана, он похолодел. Из-за спины молодого человека медленно выдвинулись руки, сжимавшие тяжелый казенный самострел с еще дрожащей тетивой.
Лю Сань остолбенело уставился на замершего без движения подельника. С виду на том не было ни единой царапины, однако, переведя взгляд на Хань Гана, он похолодел. Из-за спины молодого человека медленно выдвинулись руки, сжимавшие тяжелый казенный самострел с еще дрожащей тетивой.
— Хань... Хань Сань... Ты... ты... — Лю Сань ткнул в него дрожащим пальцем, лишившись дара речи.
— Хань... Хань Сань... Ты... ты... — Лю Сань ткнул в него дрожащим пальцем, лишившись дара речи.
— Что «я»?
— Что «я»?
Хань Ган мягко улыбнулся. Чем сильнее накалялась обстановка, тем спокойнее и безмятежнее становилось его лицо. Сурово сведенные брови наконец разгладились. Сердце бешено колотилось в груди от пьянящего торжества точного выстрела, кровь бурлила, обжигая вены. Вся злоба, обида и ненависть, что копились в его душе последние дни из-за грязных козней Хуана Большой Опухоли, сейчас единым махом выплеснулись наружу.
Хань Ган мягко улыбнулся. Чем сильнее накалялась обстановка, тем спокойнее и безмятежнее становилось его лицо. Сурово сведенные брови наконец разгладились. Сердце бешено колотилось в груди от пьянящего торжества точного выстрела, кровь бурлила, обжигая вены. Вся злоба, обида и ненависть, что копились в его душе последние дни из-за грязных козней Хуана Большой Опухоли, сейчас единым махом выплеснулись наружу.
До этого он стрелял лишь трижды, проверяя оружие и набивая руку. Особой уверенности не было, в глубине души он все еще сомневался в себе. Однако сейчас короткий стальной болт вошел точно в глазницу нападавшего, пробив черепную коробку насквозь. Оказалось, превосходная точность армейского самострела на дистанции до десяти шагов делала промах попросту невозможным.
До этого он стрелял лишь трижды, проверяя оружие и набивая руку. Особой уверенности не было, в глубине души он все еще сомневался в себе. Однако сейчас короткий стальной болт вошел точно в глазницу нападавшего, пробив черепную коробку насквозь. Оказалось, превосходная точность армейского самострела на дистанции до десяти шагов делала промах попросту невозможным.
Лю Сань несколько секунд только беззвучно разевал рот, но затем опомнился. Выхватив из-за пояса короткий нож, он бешено закричал второму стражнику:
Лю Сань несколько секунд только беззвучно разевал рот, но затем опомнился. Выхватив из-за пояса короткий нож, он бешено закричал второму стражнику:
— У него больше нет стрел! Нападай!
— У него больше нет стрел! Нападай!
— Неужели? — Хань Ган весело расхохотался.
— Неужели? — Хань Ган весело расхохотался.
С этим словом он швырнул разряженный самострел прямо в лицо второму стражнику, который как раз собирался ринуться на него. Сам же отступил на полшага назад, мгновенно пригнулся и тут же выпрямился. В его руках, словно по волшебству, уже лежал второй, полностью готовый к бою арбалет.
С этим словом он швырнул разряженный самострел прямо в лицо второму стражнику, который как раз собирался ринуться на него. Сам же отступил на полшага назад, мгновенно пригнулся и тут же выпрямился. В его руках, словно по волшебству, уже лежал второй, полностью готовый к бою арбалет.
— А это тогда, по-твоему, что?!
— А это тогда, по-твоему, что?!
Направив граненое стальное острие в грудь побледневшего уездного служки, Хань Ган не стал тратить время на пустую болтовню. Он просто нажал на спуск. Снова запела тетива. Выпущенный с убойной силой трехданевого натяжения болт ядовитой гадюкой вонзился точно в грудину. Стрела прошла насквозь, выйдя из спины и мелко вибрируя в ране; прокладывая себе путь сквозь плоть, она превратила легкие и сердце несчастного в кровавое месиво.
Направив граненое стальное острие в грудь побледневшего уездного служки, Хань Ган не стал тратить время на пустую болтовню. Он просто нажал на спуск. Снова запела тетива. Выпущенный с убойной силой трехданевого натяжения болт ядовитой гадюкой вонзился точно в грудину. Стрела прошла насквозь, выйдя из спины и мелко вибрируя в ране; прокладывая себе путь сквозь плоть, она превратила легкие и сердце несчастного в кровавое месиво.
— Второй, — не без гордости произнес Хань Ган, слегка приподняв разряженный самострел и глядя на онемевшего Лю Саня.
— Второй, — не без гордости произнес Хань Ган, слегка приподняв разряженный самострел и глядя на онемевшего Лю Саня.
В народе поговаривали, что у тех, кто убивает человека впервые, нутро выворачивает наизнанку от тошноты. Но Хань Ган не чувствовал ровным счетом ничего подобного. Напротив, в голове воцарилась кристальная ясность, а на душе стало легко и покойно. «Все эти бредни про муки совести — обыкновенная чушь», — подумал он.
В народе поговаривали, что у тех, кто убивает человека впервые, нутро выворачивает наизнанку от тошноты. Но Хань Ган не чувствовал ровным счетом ничего подобного. Напротив, в голове воцарилась кристальная ясность, а на душе стало легко и покойно. «Все эти бредни про муки совести — обыкновенная чушь», — подумал он.
— Ты... — Лю Сань окончательно впал в ступор, словно угодив в липкий ночной кошмар.
— Ты... — Лю Сань окончательно впал в ступор, словно угодив в липкий ночной кошмар.
Все ведь должно было пройти без сучка и задоринки! Легкое, копеечное дело. Как оно могло обернуться такой бойней?
Все ведь должно было пройти без сучка и задоринки! Легкое, копеечное дело. Как оно могло обернуться такой бойней?
— Ты... ты... — голос Лю Саня сорвался на визг, сделавшись похожим на женский писк. — Да ты же служивых людей порешил! Это же мятеж! Смута! Твой род до девятого колена казнят!
— Ты... ты... — голос Лю Саня сорвался на визг, сделавшись похожим на женский писк. — Да ты же служивых людей порешил! Это же мятеж! Смута! Твой род до девятого колена казнят!
— Служивых людей? — Хань Ган взял очередной взведенный самострел. Холодное стальное жало, поблескивая в лунном свете, уставилось прямо в разинутый рот Лю Саня. — Ты смеешь называть себя государевым человеком? А ну-ка, крикни еще разок. Посмотрим, не дрогнет ли у меня палец.
— Служивых людей? — Хань Ган взял очередной взведенный самострел. Холодное стальное жало, поблескивая в лунном свете, уставилось прямо в разинутый рот Лю Саня. — Ты смеешь называть себя государевым человеком? А ну-ка, крикни еще разок. Посмотрим, не дрогнет ли у меня палец.
Поднявшийся над крышей месяц светил Хань Гану в спину, отчего лицо его оставалось скрыто глубокой тенью. Лю Сань видел лишь направленное ему в переносицу грозное оружие и поблескивающий наконечник короткой стрелы с деревянным оперением. Высокая, статная фигура Хань Гана отбрасывала длинную черную тень, полностью накрывшую тщедушного уездного писаря. Лю Саню казалось, что перед ним вырос сам грозный демон-гуаньди. Смертоносное жало замерло в паре чи от его носа, и страх сковал его душу. Колени подкосились, и Лю Сань мешком рухнул в дорожную пыль. Он пытался что-то выдавить, но зубы лишь мелко и звонко стучали от ужаса. В самом страшном сне он не мог вообразить, что чахоточный книжник окажется настолько безжалостным палачом.
Поднявшийся над крышей месяц светил Хань Гану в спину, отчего лицо его оставалось скрыто глубокой тенью. Лю Сань видел лишь направленное ему в переносицу грозное оружие и поблескивающий наконечник короткой стрелы с деревянным оперением. Высокая, статная фигура Хань Гана отбрасывала длинную черную тень, полностью накрывшую тщедушного уездного писаря. Лю Саню казалось, что перед ним вырос сам грозный демон-гуаньди. Смертоносное жало замерло в паре чи от его носа, и страх сковал его душу. Колени подкосились, и Лю Сань мешком рухнул в дорожную пыль. Он пытался что-то выдавить, но зубы лишь мелко и звонко стучали от ужаса. В самом страшном сне он не мог вообразить, что чахоточный книжник окажется настолько безжалостным палачом.
Хань Ган посмотрел на него сверху вниз и ледяным тоном спросил:
Хань Ган посмотрел на него сверху вниз и ледяным тоном спросил:
— Кто за этим стоит? Хуан Большая Опухоль или Чэнь Цзюй?
— Кто за этим стоит? Хуан Большая Опухоль или Чэнь Цзюй?
— Это Чэнь...
— Это Чэнь...
Стоило Лю Саню приоткрыть рот, как палец Хань Гана плавно нажал на спусковой крючок. На его губах все еще играла мягкая улыбка. Ложе оружия ощутимо дернулось в руках, тетива издала короткий, яростный хлопок. Выстрел из тяжелого самострела в упор по своей разрушительной силе мало уступал пуле. Стальной болт вошел точно в переносицу и вышел под челюстью, намертво заглушив предсмертный хрип в горле несчастного. Лю Сань несколько раз судорожно дернулся в грязи и затих. Его широко раскрытые глаза, полные стеклянного ужаса, уставились в ночное небо. Он так и не понял, почему этот человек, только что выпытывавший имя заказчика, безжалостно спустил тетиву, даже не дослушав ответ.
Стоило Лю Саню приоткрыть рот, как палец Хань Гана плавно нажал на спусковой крючок. На его губах все еще играла мягкая улыбка. Ложе оружия ощутимо дернулось в руках, тетива издала короткий, яростный хлопок. Выстрел из тяжелого самострела в упор по своей разрушительной силе мало уступал пуле. Стальной болт вошел точно в переносицу и вышел под челюстью, намертво заглушив предсмертный хрип в горле несчастного. Лю Сань несколько раз судорожно дернулся в грязи и затих. Его широко раскрытые глаза, полные стеклянного ужаса, уставились в ночное небо. Он так и не понял, почему этот человек, только что выпытывавший имя заказчика, безжалостно спустил тетиву, даже не дослушав ответ.
«Третий».
«Третий».
Он легонько ткнул труп носком сапога, проверяя, дышит ли тот. Лю Сань был мертв. Хань Ган опустил разряженный самострел и шумно выдохнул. Сердце колотилось — упоительное чувство безраздельной власти над чужой жизнью горячило кровь. Вновь окинув взглядом распростертые на земле тела, он прислушался к себе. Ни тошноты, ни раскаяния.
Он легонько ткнул труп носком сапога, проверяя, дышит ли тот. Лю Сань был мертв. Хань Ган опустил разряженный самострел и шумно выдохнул. Сердце колотилось — упоительное чувство безраздельной власти над чужой жизнью горячило кровь. Вновь окинув взглядом распростертые на земле тела, он прислушался к себе. Ни тошноты, ни раскаяния.
Не прошло и четверти часа, а двор арсенала уже оросила кровь троих человек. Даже для сурового пограничного Циньчжоу тройное убийство — дело из ряда вон выходящее. Теперь-то каша заварилась знатная. Хань Ган постоял немного, молча созерцая дело своих рук, а затем перевел взгляд на темную караулку у ворот. Его губы разошлись в холодной, хищной улыбке:
Не прошло и четверти часа, а двор арсенала уже оросила кровь троих человек. Даже для сурового пограничного Циньчжоу тройное убийство — дело из ряда вон выходящее. Теперь-то каша заварилась знатная. Хань Ган постоял немного, молча созерцая дело своих рук, а затем перевел взгляд на темную караулку у ворот. Его губы разошлись в холодной, хищной улыбке:
— Плохо ли... Я ведь только и боялся, что шума выйдет слишком мало.
— Плохо ли... Я ведь только и боялся, что шума выйдет слишком мало.

Комментарии

Загрузка...