— Я всё понял, — с легкой улыбкой произнес Хуан Юй, и в его голосе звучала лишь радость.
Если бы не Цзю Сяо, он жил бы как в аду. Разве имело значение то, что он не сможет переродиться? Внезапно вспомнив кое-о-чем, он обратился к Янь-ди и Чжэнь И:
— У меня к вам обоим просьба. Пусть никто и никогда больше не узнает о том, что у меня забрали Сердечную душу. Цзю Сяо достаточно будет лишь знать, что Янь-ди исцелил её.
Чжэнь И как раз радовался тому, что Богиня Чжэнь спасена, но, услышав это, наконец почувствовал укол совести.
— Почему бы не дать Верхнему Божеству знать об этом? — спросил он.
Хуан Юй опустил ресницы, не став вдаваться в объяснения:
— У меня лишь одно это условие.
Мысленно Чжэнь И подумал: «Пока наша Богиня жива, разве это трудность?!» — и тут же бойко пообещал:
— Не беспокойтесь, клянусь безопасностью Верхнего Божества, да чтоб мне провалиться на месте, если я кому-то проболтаюсь!
Помедлив, он поправил одежду, опустился на колени и отвесил глубокий земной поклон:
— Чжэнь И от лица всего Клана Чжэнь выражает глубочайшую благодарность Достопочтенному.
Хуан Юй отскочил в сторону, уклоняясь от поклона, и сказал:
— Это долг, который я должен вернуть.
На лице Чжэнь И промелькнуло недоумение, но Хуан Юй ничего объяснять не стал. Чжэнь И проявил тактичность и не стал допытываться.
Обладая огромным жизненным опытом, Янь-ди легко догадался о семи-восьми частях этой запутанной истории обид и привязанностей из прошлых и нынешних жизней Хуан Юя. Тяжело вздохнув, он произнес:
— Разбирайтесь со своими делами сами, как знаете. Я ничего никому не скажу.
— Слово нужно держать.
— Когда я нарушал обещания?
Для человека со статусом Янь-ди слово — закон. В глазах Хуан Юя мелькнуло слабое подобие улыбки, и это облегчение и радость заставили Янь-ди почувствовать тайную горечь. Нахмурившись и погрузившись в раздумья, Янь-ди посмотрел на него взглядом глубоким и непроницаемым, как омут.
Долгое время спустя он медленно проговорил:
— Новость о том, что Цзю Сяо полностью исцелена, также должна остаться втайне — о ней будем знать только мы трое и сама Цзю Сяо. Чжэнь И, оставляю всё здесь на тебя, а сам немедленно возвращайся в Клан Чжэнь и распусти слух, будто Цзю Сяо получила тяжелые раны и при смерти.
Янь-ди уже подсчитал: тяжелых повреждений на сердце Цзю Сяо было ровно сотня. Это означало, что Сердечную душу Хуан Юя придется разделить на сотню кусочков. В течение ста дней, ежедневно до наступления часа хай, следовало извлекать по одному ломтику, подкреплять целебными травами и давать ей принимать их по очереди.
Процесс извлечения Сердечной души был невероятно мучительным. Сердечная душа феникса зарождалась глубоко внутри сердца, кристаллизуясь из врожденной силы перерождения, и была подобна самой душе сердца. Обладая колоссальной духовной силой, она не поддавалась воздействию никаких обезболивающих, и переносить это приходилось в полном сознании.
Янь-ди использовал духовную силу как лезвие: разрезал кожу и плоть на его груди, входил в сердце, с помощью духовной энергии останавливал сочащуюся из раны кровь и аккуратно срезал тончайший ломтик Сердечной души.
Сегодня была уже шестая процедура извлечения. Этот разрез приходилось заново вскрывать каждый день, и сколь бы хороши ни были лекарства Янь-ди, они не могли заставить его зажить мгновенно. Рана постоянно находилась в разорванном состоянии, лишь кое-как стянутая черными нитями.
Во время первого извлечения Янь-ди советовал ему закрыть глаза и зажать в зубах палочку или что-то в этом роде, но Хуан Юй отказался. Он смотрел во все глаза, как вскрывают его грудь и рвут плоть. Хотя боль грозилавернуть его в беспамятство, он упрямо таращился на рану, не отводя безумного взгляда, и следил за тем, как тончайший ломтик Сердечной души, похожий на просвечивающий красный кристалл, срезают и погружают в сосуд с целебным отваром. А затем Янь-ди черными нитками сшивал рану от сердца до кожи и смазывал целебными мазями.
Когда пелена перед глазами немного рассеивалась, Янь-ди бросал на него косой взгляд и спрашивал:
— Думаешь, причиняя себе больше боли, сможешь хоть немного искупить вину перед Цзю Сяо?
Тот качал головой, отвечая слабым голосом:
— Нет. Просто так мне легче заглушить тоску на сердце.
— Хуан Юй, — с горечью говорил тогда Янь-ди. — Я искусен в лечении тела, но не в лечении душ. Я вижу, что ты болен изнутри, но не знаю, как тебя спасти. Больше всего я боюсь, что в конце концов ты спасешь Цзю Сяо, но так и не спасешь себя.
— Только спася Цзю Сяо, я обрету надежду спасти себя, — отвечал он тогда с легкой улыбкой.
Сегодня его состояние было слишком слабым, и закончить наблюдение за всем процессом извлечения он не смог — потерял сознание на полпути. Поняв, что сегодня тот не выдержит, Янь-ди испытал даже долю облегчения. По крайней мере, в беспамятстве он временно не чувствовал боли.
Накладывая швы, Янь-ди предавался мрачным размышлениям: если резать и зашивать края кожи ежедневно, не давая им затянуться, всего за несколько дней частых проколов и швов новые и старые следы от иглы сольются в сплошную сетку. Впереди еще столько таких дней — как же её потом зашивать? Он просто боялся, что однажды этот парень станет похож на рваную тряпичную куклу, которую уже невозможно будет сшить.
Закончив с этим и запахнув одежды, Янь-ди привел его в вид целого человека. Передав парня на попечение ученика-медика, Янь-ди лично отнес лекарство Цзю Сяо.
Цзю Сяо прислонилась к кушетке и по обыкновению ждала лекарства, снедаемая смутной тревогой. Услышав шаги за дверью, ее ослепшие глаза вспыхнули сиянием, и она радостно окликнула:
— Маоцю?
— Это я, — отозвался Янь-ди.
Цзю Сяо замерла:
— А где Маоцю? Он еще не вернулся?
— Вернулся, — ответил Янь-ди. — Только вернулся и сразу уснул от усталости, еще не успев рассказать о Павлине. Спросишь у него завтра, когда проснется.
Цзю Сяо с облегчением выдохнула:
— Главное, что вернулся.
Выпив лекарство, она почувствовала привычный жар в груди и животе, но боль была вполне терпимой. Янь-ди не спешил уходить: он присел на стул у кровати, чтобы немного поболтать.
— Цзю Сяо, я узнал насчет Приказа Чжэнь.
Выражение лица Цзю Сяо мгновенно изменилось, в нем промелькнула глубокая враждебность.
Янь-ди вздохнул:
— Мне рассказал Вэнь Бо. Вэнь Бо-то помнит, что Цзю Сяо доверяет Шэньнуну, а вот ты сама забыла.
В сердце Цзю Сяо всё еще таилось подозрение, но на губах играла легкая улыбка:
— Вы так самоотверженно меня лечите, как же я могу вам не доверять?
Янь-ди невольно рассмеялся:
— Твое недоверие меня даже утешает. Для Богини Чжэнь осмотрительность и осторожность в каждом шаге — именно то, что нужно. Как же ностальгически! Давным-давно я точно так же наблюдал, как ты понемногу растешь. Прямо-таки возвращение в прошлое.
В растерянности Цзю Сяо спросила:
— О чем вы говорите?
Янь-ди поднялся на ноги:
— Цзю Сяо, запомни: мне всё равно, кто ты, лишь бы ты оставалась Богиней Чжэнь.
С этими словами он повернулся и направился к выходу.
Перед ее затуманенными глазами будто промелькнула искра, и она, решительно ухватившись за нее, окликнула:
— Янь-ди.
Янь-ди остановился и обернулся, ожидая, что она скажет.
Больше не колеблясь, она произнесла:
— Во дворце Хуан Юя жила женщина по имени У Янь. Позже она сорвалась в Пруд Растворения Теней и погибла. Наверное, все думают, что она прыгнула сама. Но на самом деле ее столкнули.
Помолчав, она добавила:
— Эту убийцу зовут Павлин. И тот, кто стоит за спиной Павлина, возможно, замешан в исчезновении Приказа Чжэнь.
Янь-ди кивнул:
— Я понял.
Цзю Сяо не удержалась:
— Вы разве не хотите спросить, откуда я это знаю?
Янь-ди ответил:
— Я в общих чертах догадываюсь.
— ...Вы настолько мудры, что от этого мне становится не по себе.
— Я прожил сто пятьдесят тысяч лет, и для меня нет ничего тайного. Рядом со мной любому станет не по себе.
— Я тоже прожила сто пятьдесят тысяч лет, — парировала Цзю Сяо.
— Нет, не прожила. Желторотая девчонка, — пренебрежительно фыркнул Янь-ди.
— ... — на этот раз Цзю Сяо окончательно поняла, что Янь-ди насквозь видит правду о ее переселении в чужое тело. Ужас вперемешку с досадой лишили ее возможности вымолвить хоть слово.
А Янь-ди меж тем снова вздохнул:
— Впрочем, не каждый способен с годами обрести истинное просветление. Взять хоть тебя, Цзю Сяо: года идут, а ума не прибавляется. — Качая головой, он вышел.
Цзю Сяо осталась сидеть в оцепенении, потрясенная до глубины души. Всего несколько фраз, брошенных как бы между делом, — и такая грандиозная государственная тайна была смахнута походя. Широта души и величие Янь-ди вызывали у нее непреодолимое желание упасть на колени. Вспомнив также виденное ею ранее величие Цин-ди, она невольно прониклась благоговением: эти двое по праву носили звание небесных императоров, оба были великими мужами с необъятными горизонтами в сердце.
На следующий день в полдень погруженный в глубокий сон Хуан Юй вдруг почувствовал легкий зуд в ухе, словно туда что-то вползло. Он резко очнулся и распахнул глаза. В ушах раздавалось щебетание — это вернулась Цяо Юй, которую он отправил следить за Павлином. Птичий щебет раздавался прямо в сознании, слышать его мог только он один. Пение Цяо Юй обладало особой магией: оно проникало в разум хозяина, влияя на его рассудок и проецируя увиденное птицей перед его глазами в виде иллюзии.
Перед Хуан Юй раскинулось темно-синее ночное небо. С точки зрения памяти Цяо Юй, белое перо стремительно неслось вперед, гонимое ветром. Небо постепенно светлело, ветер, несший перо, внезапно стих, и перо, покачиваясь, закружилось в падении, опускаясь на гладь ничем не примечательного водоема среди глубоких гор.
Цяо Юй проворно опустилась на распускающийся бутон у берега, притворившись пчелой.
Белое перо тихо поплавало на поверхности воды, словно выискивая признаки слежки. Внезапно, будто обретя вес, оно погрузилось в воду и исчезло. Цяо Юй тут же взмыла вверх и камнем бросилась за ним под воду — эта пташка вольготно чувствовала себя и в воздухе, и на суше, и в водной стихии.
В поле зрения погружающееся перо вдруг изменило форму, превращаясь в полупрозрачную женскую фигуру, которая плыла вглубь водоема.
По контурам фигуры смутно угадывался Павлин, но она была полупрозрачной. То был не сам Павлин, а лишь одна из ее разделенных душ.
С поверхности пруд казался самым обыкновенным, но на дне он уходил на невероятную глубину. По мере погружения свет с поверхности угасал окончательно, погружая всё вокруг в непроглядную тьму. К счастью, разделенная душа Павлина источала мягкое бело-голубое сияние, так что Цяо Юй не потеряла ее из виду.
Спустя примерно время, необходимое для сжигания двух палочек благовоний, «Павлин» остановилась, достигнув дна. Вокруг царила непроглядная тьма, не было видно ровно ничего, отчего веяло пробирающим до костей холодом. Она стояла на дне и о чем-то настойчиво говорила, глядя в определенную сторону.
Странно, но звуков не было слышно — только движения, а голоса не раздавалось. Даже под водой речь всегда сопровождается звуками, но Цяо Юй не уловила ни малейшего шороха. Объяснение было только одно: на дне кто-то наложил запрет.
Какая тщательная защита! Но для Цяо Юй, чьей главной специаликой была слежка, прорыв сквозь барьеры являлся излюбленным фокусом. Окружающий пейзаж на мгновение исказился, и наконец до слуха донеслись слова.
Голос Павлина дрожал:
— Это была она, совершенно точно она! Я отчетливо это видела! Когда я подошла к ней со спины, она резко обернулась и схватила меня за палец. Точь-в-точь как в тот раз, когда мы во второй раз столкнули ее у Пруда Растворения Теней...
Наблюдавшему за всем Хуан Юю показалось, что в грудь ему вонзили острый клинок. Горло залило кровью, в ушах зазвенело с такой силой, что на какое-то время он ослеп и оглох.
Среди хаоса мыслей в голове Хуан Юя отчаянно цеплялась за жизнь единственная искра ясности: рассказ Цяо Юй звучит лишь единожды, повтора не будет, и он обязан дослушать его до конца. Заставив себя немного прийти в себя, он обнаружил, что упустил несколько реплик.
В движениях Павлина проступило безумие:
— Они наверняка уже обо всем знают! Ты же заберешь меня с собой, правда заберешь? — Павлин протянула руку в темноту, но никто не ответил ей взаимным рукопожатием.
Из темноты раздался ответ: мужской голос, немного странный — явно измененный до неузнаваемости чарами, но всё же звучавший с нотками нежности:
— Конечно, я заберу тебя.
На лице Павлина отразилось облегчение:
— Тогда приезжай за мной скорее. Прямо сегодня.
— Забрать тебя? — откликнулся тот человек. — Если ты сбежишь, кто станет управлять Кланом Пернатых?
Голос Павлина резко взлетел:
— Больше это невозможно! Нам не удалось убить Хуан Юго, теперь он жив-здоров, об этом и мечтать нечего! Умоляю, забери меня отсюда побыстрее, я больше не претендую на титул главы Клана Пернатых, я хочу лишь быть рядом с тобой, быть вместе!
— Хорошо, — мягко пообещал голос. В темноте внезапно вспыхнула золотая вспышка. Короткий золотой меч парил в воде, медленно приближаясь к Павлину. — Это божественный артефакт, Меч Извлечения Духа, обладающий чудовищной силой. Возьми его с собой, вернись в свое физическое тело. С мечом в руках ты сможешь прорваться, и никто тебя не остановит. Я приду к тебе на помощь.
Павлин взяла меч в руки и неуверенно переспросила:
— Ты ведь обязательно придешь за мной?
— Обязательно приду, А-Вэй.
Пятипясь и то и дело оглядываясь, она отошла на несколько шагов, затем плавно оттолкнулась и поплыла к поверхности.
На дне снова воцарилась кромешная тьма, и воспоминания Цяо Юй на этом оборвались. Пташка не стала следовать за «Павлином» на обратном пути, а сразу полетела к Хуан Юю. Цяо Юй была не просто механическим инструментом, а очень умным духом: сообразив, что белое перо теперь прямиком направится во Дворец Утун и следить за ним дальше нет никакого смысла, она предпочла первой доложить обо всем Хуан Юю.
В ушах Хуан Юя воцарилась тишина, но перед глазами по-прежнему стояла тьма, словно он застрял на дне того глубокого водоема и не мог выбраться. Сквозь толщу бесчувствия до него донеслись чьи-то зычные призывы:
— Маоцю, очнись.
Его глаза широко раскрылись, мрак рассеялся, постепенно проясняясь, и он разглядел Янь-ди, который со строгим лицом склонился над его кушеткой.
— Что с тобой? — спросил Янь-ди.
Он разлепил губы и хрипло выдавил:
— Это Павлин... толкнула ее... — не успел он договорить, как грудь пронзила судорожная боль, изо рта хлынула кровь, и он с мучением закрыл глаза.
Заметив это, Янь-ди торопливо приподнял его, приложив ладонь к точкам на спине и вливая духовную силу. Прошло немало времени, прежде чем хаотичные потоки ци в теле Хуан Юя наконец удалось укротить.
Убрав руку, Янь-ди бросил ему пилюлю, велев проглотить, а затем опустился на стул:
— Рассказывай.
Хуан Юй вкратце пересказал то, что увидела Цяо Юй. Дойдя до момента, когда выяснилось, что У Янь на самом деле погубила Павлин, он с искаженным от боли лицом пробормотал:
— Павлин сказала: во второй раз... Во второй раз. Оказывается, она не сама бросилась в воду. Когда У Янь впервые упала в Пруд Растворения Теней, сначала я думал, что она оступилась, а позже даже подозревал, что она нарочно покалечила себя, чтобы выманить у меня духовную силу... А убийцей оказалась Павлин.
Янь-ди хмыкнул:
— До чего же ты глуп! Но скажи, ты хоть подготовился на случай выходок Павлина?
— Во дворце и за его пределами всё усеяно нашими засадами. Я уже наказал Гу Я: если Павлин попытается сбежать, чинить препятствия только для видимости, а если кто-то придет ей на помощь — непременно схватить.
Янь-ди призадумался и легко покачал головой:
— То, до чего додумался ты, сможет предугадать и тот невидимый человек из тени. Ты говоришь, он вручил ей волшебный меч и заявил, что с ним она сможет прорвать окружение?
— Да.
Янь-ди холодно усмехнулся:
— Подумать только, я и не знал, что в Трех Мирах существует столь мощный артефакт. Тут явно кроется подвох.
Хуан Юй к этому моменту уже заметно успокоился, но в нем зародились те же сомнения:
— И впрямь нелогично. Жаль только, что я не могу вернуться в клан, чтобы лично командовать обороной — время извлечения Сердечной души уже близко.
При упоминании об этом брови Янь-ди невольно сошлись на переносице. Бросив на него взгляд, он понял, что тот выглядит так, будто больше не выдержит никаких потрясений. Дотянет ли Хуан Юй до дня, когда извлечение Сердечной души завершится, было большой загадкой. Того глядишь, они с Цзю Сяо погибнут синхронно, оба разом.
Помолчав, Янь-ди спросил:
— Павлин столько времени находилась подле тебя, неужели ты не заметил никаких подозрительных знаков?
Хуан Юй ответил:
— Павлин происходит из знатного рода Клана Пернатых, до и после вступления в должность она совершила множество заслуг, а за те триста лет, пока я проходил через бедствие Нирваны, она из кожи вон лезла, удерживая на плаву все дела клана и подавляя одну за другой попытки внутренних и внешних смут поживиться за наш счет, пока я был слаб. Я всегда помнил об этом. Лишь когда она пыталась чинить самосуд над У Янь, я разгневался и лишил ее полномочий. Но поразмыслив, что она тоже ненавидела У Янь за то, что та вредила мне, к тому же жестче всех с У Янь обошелся я сам, у меня не осталось морального права судить ее строже. Теперь же выясняется, что, оберегая Клан Пернатых, она на самом деле расчищала путь к тому, чтобы прибрать его к рукам.
Янь-ди кивнул:
— Это твое неожиданное перерождение помешало ей довести дело до конца. Раз так, пряталась она поистине искусно.
Он поднялся на ноги:
— Отдай приказ: членов клана Павлина взять под стражу и допросить с пристрастием. Гу Я умен и способен, посмотрим, как он справится. А Цяо Юй пусть возвращается и ведет людей к тому водоему — поищем, нет ли там чего подозрительного. Впрочем, боюсь, мы уже спугнули их.
Хуан Юй сделал жест пальцами, и Цяо Юй выпорхнула у него из уха, усевшись на лацкан одежды Янь-ди. Тот зашагал к выходу. Хуан Юй вдруг о чем-то вспомнил и окликнул его:
— Верно! Тот человек в воде назвал Павлина еще одним именем, о котором я отродясь не слышал, чтобы она пользовалась им.
— Каким?
— А-Вэй.
Лицо Янь-ди в ту же секунду перекосило.
Янь-ди добрался до Дворца Утун Клана Пернатых с помощью пространственного перемещения. После полученных им ранее ранений его духовная сила была ослаблена, так что подобная техника потребовала колоссальных затрат энергии. Когда он материализовался во Дворце Утун, у него слегка кружилась голова, и ему пришлось какое-то время опираться на резную колонну, прежде чем он почувствовал себя лучше.
Тут же до его слуха донеслись доносившиеся откуда-то со стороны дворца шум драки и испуганные вопли:
— Держать ее!
Лицо Янь-ди ожесточилось, и он стремительно помчался на звуки.
Несколько стражников Клана Пернатых сошлись в схватке с женщиной в белых одеждах и с серебряными волосами, пытающейся прорваться с боем — это была Павлин. Застыв на почтительном расстоянии, Янь-ди безмолвно прочел заклинание, вглядываясь в нее во все глаза. Лицо Павлина на мгновение исказилось, проявив наложение другого лица: под личиной скрывалось ее истинное обличье, запечатанное мощнейшим заклятием. Без специальной проверки заметить это было бы невозможно.
Эта смутная черта лица была до боли знакомой... Янь-ди почувствовал, как сердце пронзила острая боль.
Вспыхнул золотой свет, и в руках Павлина возник короткий золотой меч, лезвие которого сочилось багровой кровью. Она рванулась вперед, прорывая кольцо стражи. Поскольку стражники получили приказ лишь имитировать сопротивление, прорваться ей труда не составляло.
Однако Янь-ди издал истошный вопль:
— Стоять! Брось этот меч!
Павлин вздрогнула и перевела взгляд вдаль, поверх голов стражи. Узнав Янь-ди, она в ту же секунду исказилась от горя и ярости. Янь-ди бросился к ней, пытаясь перехватом вырвать золотой меч, но Павлин отпрыгнула назад, нанося сокрушительный удар. Застыв на месте, она уставилась на него взглядом, полным ядовитой ненависти.
Голос Янь-ди мелко дрожал, когда он завопил:
— А-Вэй... брось этот меч!
Павлин с мстительным хохотом бросила:
— Ты еще кто такой?!
— Я твой отец!
— Отец? — Павлин взметнула голову к небесам и безумно рассмеялась, тыча в него кончиком клинка. — Ты мне не отец! Мой отец появился бы тогда, когда он мне был нужен. Но тебя никогда не было рядом, когда ты требовался! И теперь, когда я борюсь за свою жизнь, ты являешься, чтобы перерезать мне дорогу! Ты мне не отец, ты — всего лишь Янь-ди, для которого существует лишь Южное Небо. Ради своего пресловутого высшего блага ты с легкостью пожертвуешь жизнями собственной семьи! Я никогда не была твоей дочерью, у меня нет такого отца!
У Янь-ди покраснели глаза, вены на лбу вздулись, и он сдавленно взревел:
— Сначала брось меч! Это не оружие, это проклятая вещь...
Не успел он договорить, как Павлин взмахнула клинком, бросаясь на него. Он даже не попытался уклониться, голыми руками бросаясь на лезвие, решительно схватившись за клинок — он готов был лишиться ладони, лишь бы обезоружить ее.
В глазах Павлина вспыхнула еще большая ненависть, она не сбавила скорость удара, и казалось, еще миг — и ладонь Янь-ди будет отсечена.
Но в следующее мгновение лезвие само собой крутанулось, рассекло ладонь Янь-ди и метнулось прямо в сердце Павлину! Это движение походило на самоубийство, но лицо Павлина исказилось от дикого, немыслимого шока, и она попыталась отпрянуть. Однако меч обладал собственной волей: притянув ее руку, он с чудовищной силой вонзился ей в грудь.
Янь-ди шагнул вперед, подхватывая ее падающее тело и заключая в объятия. Меч вошел точно в сердце — пропитанный зловещей злобой, он мгновенно лишал жизни, не оставляя ни шанса на спасение. Широко распахнутые глаза Павлина выражали абсолютное неверие, а губы беззвучно прошептали:
— Он погубил меня...
Слова растаяли невесомой нитью, а вместе с ними угасла и жизнь. Под воздействием зловещего артефакта ее душа рассыпалась на куски, но даже уходя, она не пожелала смириться.
Черты лица Павлина медленно менялись: на лбу проступила крошечная атеистическая отметина в виде красного лотоса, а черты приобрели совершенно иной вид. Неизменным осталось лишь выражение предельного горя, а посветлевшие зрачки превратились в угольно-черные, источая неискоревимое отчаяние.
— А-Вэй... — словно в бреду выдохнул Янь-ди, и кровь из его распоротой ладони закапала на ее одежды.
А-Вэй была его второй дочерью, звали ее Цзинвэй. Много тысяч лет назад, во время одной из войн, маленькую Цзинвэй захватили враги и увезли к морю, используя как заложницу для шантажа южной армии Шэньнуна.
Крошечную Цзинвэй держали на носу корабля, и она заливалась слезами, крича: «Отец, спаси меня!»
Янь-ди не пошел на уступки. Клинок опустился сверху, и хрупкое тельце Цзинвэй рухнуло в море, словно увядший красный цветок.
Души потомков божественного рода обладают особым свойством не растворяться бесследно: спустя невесть сколько лет ее душа переродилась в птицу цзинвэй, чье сердце разрывалось от неутолимой обиды, и с тех пор она целыми днями таскала ветки и бросала их в то самое море, где погибла, упрямо пытаясь его засыпать. По ночам же она улетала ночевать на гору Фацзю, возвышающуюся у побережья.
В той войне Янь-ди одержал победу, но лишился младшей дочери. Его супруга, мать Цзинвэй, возненавидев его за бессердечие, уединилась на далекой священной горе и зареклась видеться с ним до конца времен.
Как он мог не терзаться чувством вины перед Цзинвэй? Он даже наведывался на гору Фацзю, желая поговорить с этой птицей.
Но Цзинвэй наотрез отказывалась показываться ему на глаза, и ему пришлось оставить ее в покое.
Позднее он изредка заглядывал на гору Фацзю, но поскольку саму Цзинвэй он так и не заставал, со временем стал наведываться всё реже и реже. Если подумать, в прошлый раз он был там лет пятьсот или шестьсот назад... Небесный император вечно занят.
На самом деле дело было вовсе не в занятости, а в том, что она не казалась ему приоритетом.
Цзинвэй была права: он всего лишь Янь-ди, в чьем сердце есть место лишь Южному Небу, а перед лицом великой цели он с легкостью принес в жертву ее жизнь. И он никогда не появлялся рядом, когда она в нем нуждалась.
Стань она птицей цзинвэй, прояви он хоть крохи отцовской заботы, ее бы не свели с ума дурные дороги и она не кончила бы столь бесславно от чужой руки.
Одинокая старая слеза упала на лицо Цзинвэй. Он дрожащими пальцами попытался закрыть ей глаза, но они никак не закрывались. Слишком много было обиды, слишком много ненависти. Даже на пороге смерти не последовало прощения, примирения или раскаяния. Его младшая дочь погрузилась в вечный ад.
Ухватившись за рукоять меча, торчащую из груди Цзинвэй, Янь-ди медленно вытащил ее, оросив руки новой порцией крови.
К нему подошел старейшина Гу Я:
— Приветствую Вашество Янь-ди.
Янь-ди лишь спустя пару мгновений осознал происходящее, двигаясь с заторможенностью глубокого старика. Осторожно опустив тело Цзинвэй на землю, он поднялся и велел:
— Передай от моего имени Хуан Юю: всех членов клана Павлина взять под стражу и допросить до рассвета, а итоги допроса переслать ему.
— Будет исполнено.
Взглянув на тело Цзинвэй, Янь-ди хрипло бросил:
— Уповаю на тебя, отвези ее тело для захоронения на гору Фацзю.
Он был обязан срочно вернуться в Долину Ста Трав: время извлечения Сердечной души поджимало, и если не выступить немедленно, час хай будет упущен. Пространственное перемещение он сегодня уже использовал, духовные силы были истощены, и повторить трюк он не смог бы.
Даже в такой момент он думал о других людях и делах, бросив дочь на полпути к ее последнему пристанищу.
Возможно, он и был неплохим правителем, но отцом не являлся никудышным.
Одолжив у Клана Пернатых гигантского пэна, Янь-ди полетел обратно в Долину Ста Трав. В вышине свистел холодный ветер, и слезы на глазах высыхали, не успев пролиться. Дочь погибла у него на глазах во второй раз, и сердце разрывалось от боли, но у него даже не было времени оплакать ее.
К счастью, по возвращении в Долину Ста Трав они успели в назначенный час. Заметив, что вид у Янь-ди странный, Хуан Юй спросил:
— Что-то стряслось?
Янь-ди ничего не ответил и сразу принялся за извлечение Сердечной души.
Спустя время, требуемое для сжигания одной палочки благовоний, процедура завершилась, рана была зашита. Дав Хуан Юю немного прийти в себя и выпить лекарства, они вдвоем отправились к Цзю Сяо относить отвар.
Хотя Хуан Юй по-прежнему притворялся немым и не произносил ни звука, Цзю Сяо всё равно почувствовала, что кто-то пришел вместе с Янь-ди, и радостно окликнула:
— Маоцю? Это ты пришел?
Ничего не отвечая, Хуан Юй поднес сосуд с лекарством к ее губам. Но она не спешила пить — протянув руки, чтобы нащупать его, она счастливо заговорила:
— Ты столько дней не появлялся, я ведь так соскучилась.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...