Если бы хаос можно было официально назначить ответственным за школьный фестиваль, ему всё равно пришлось бы уступить место Химари.
— Нет, если вы это повесите криво, оно так и останется криво! Это не “творческая небрежность”, это преступление против зрения!
— Химари, ты сейчас серьёзно споришь с углом наклона плаката? — донёсся голос Мины.
— Я сейчас серьёзно спасаю наш класс от позора, будь добра не мешать!
— Поразительно. Ты говоришь так, будто у нас вообще были шансы на достоинство.
— Мина, если ты ещё раз скажешь “хаотичная эстетика”, я оставлю на тебе весь стенд целиком!
Если бы кто-нибудь попросил меня описать утро перед культурным фестивалем одним словом, я бы выбрал не “подготовка”.
Я бы выбрал “бедствие”.
Если бы попросили объяснить, почему Химари называли самой шумной девушкой в классе, я бы даже не стал ничего объяснять.
Достаточно было просто открыть дверь и посмотреть внутрь.
Она не просто говорила громче остальных.
Не просто смеялась чаще.
Не просто влезала в чужие разговоры, даже если её туда никто не звал.
Химари каким-то образом умудрялась делать так, что рядом с ней весь класс начинал двигаться в её ритме — чуть быстрее, чуть громче, чуть живее, чем обычно.
И, наверное, именно поэтому в то утро я понял одну очень неприятную вещь.
Школьный фестиваль официально начался.
А значит, мой покой закончился ещё раньше.
Я всё-таки вошёл в класс.
Никто не обратил на это особого внимания, что само по себе уже многое говорило о состоянии комнаты. У стены стояли коробки с бумагой, на доске висел перекошенный черновик плана, на полу у окна валялась свернутая в рулон ткань, а староста пытался одновременно говорить по делу, удерживать дисциплину и не сойти с ума.
Получалось у него примерно одинаково плохо по всем трём пунктам.
— Ицуки! — крикнула Химари так, будто я был не учеником, только что зашедшим в класс, а поздно прибывшим сотрудником на объекте чрезвычайной важности. — Ты умеешь смотреть на стенд и сразу видеть, где он выглядит плохо. Иди сюда.
— Это не навык, это проклятие, — сказал я, подходя ближе.
— Прекрасно. Значит, пригодится.
Она сунула мне в руки край ватмана и отошла на шаг назад, оценивая композицию так серьёзно, будто от неё зависела дальнейшая судьба школы.
— Ну?
— Криво.
— Где именно?
— Везде.
— Очень полезный ответ.
— Очень честный.
Химари сузила глаза, потом перевела взгляд на Мину.
— Он бесполезен.
— Нет, — сказала Мина, держа скотч зубами и ножницы в руке. — Он ужасен, но сейчас именно этого нам и не хватало.
— Я всё слышу, — заметил я.
— На это и расчёт, — спокойно ответила она.
Слева раздался голос Такахаси:
— По-моему, вы втроём уже распределили власть в классе лучше, чем староста.
— Я всё ещё здесь, — мрачно сказал староста, не отрываясь от списка.
— Именно это и делает твоё положение особенно трагичным, — заметил Такахаси.
Я оглядел класс ещё раз и впервые за всё утро понял, что происходящее мне, к сожалению, даже нравится.
Не сама подготовка.
Не коробки.
Не необходимость двигать мебель, носить материалы и спорить о цвете ленточек так, будто мы готовим государственный проект.
А то, как всё это шумело.
Как Мина одновременно спорила и работала.
Как староста раздражался, но всё равно держал класс в руках.
Как Такахаси стоял в стороне с видом человека, которого сюда привели по ошибке, но при этом почему-то уже третий раз за утро спасал кого-то от тупых решений.
И как Химари была в самом центре этого всего — громкая, быстрая, раздражающе живая и удивительно на своём месте.
— Ицуки, — сказала она, вырывая меня из мыслей. — Не уходи в философию. Скажи нормально: левее или правее?
— Левее.
— Насколько?
— Настолько, чтобы не выглядеть как продукт коллективной усталости.
Мина расхохоталась.
— Всё, оставляем его. Он наш официальный критик без души.
— Я бы очень хотел отказаться, — сказал я.
— Поздно, — ответила Химари. — Ты уже в команде.
Именно в этот момент я заметил одну неприятную деталь: она сказала это так естественно, будто между нами уже давно всё решено.
Не в романтическом смысле даже.
Хуже.
В бытовом.
Как будто само собой разумеется, что если начинается хаос, я оказываюсь рядом и каким-то образом внутри этой общей конструкции.
— Не смотри так, — сказала Химари, ловя мой взгляд.
— Как именно?
— Будто прямо сейчас переосмысливаешь весь свой жизненный путь.
— Он меня разочаровал.
— Это потому что ты стоишь рядом со мной?
— Это потому что я вообще стою здесь в восемь утра и обсуждаю визуальную геометрию картона.
— Очень грустная у тебя жизнь.
— Ты её ключевой фактор риска.
Химари улыбнулась краем губ и снова повернулась к стенду.
— Мина, давай скотч. Ицуки, держи ровно. Нет, ровно — это не “с выражением мученика”, а руками.
— Мой вклад в этот проект недооценивают.
— Нет, твой вклад оценивают слишком точно, — сказал Такахаси, проходя мимо с коробкой маркеров. — Поэтому тебе и не нравится.
— Тебя вообще кто просил участвовать в моём внутреннем унижении?
— Никто. Я делаю это по доброй воле.
— Тогда это уже преступление.
— Фестиваль вообще состоит из узаконенных преступлений против психики, — заметил староста. — Так что прекращайте философствовать и работайте.
К началу второго урока класс уже выглядел так, будто пережил одно маленькое сражение и готовился ко второму.
На доске появился нормальный план подготовки, коробки были хотя бы частично отсортированы, кто-то даже догадался подписать маркеры по цветам, чтобы больше не было войны за “правильный красный”. А староста, увидев, что система ещё не окончательно рухнула, немного ожил и начал думать дальше.
Это было его первой ошибкой за утро.
— После уроков делимся на группы, — сказал он, обводя класс взглядом. — Оформление, материалы, согласование с учсоветом и закупки.
— “Закупки” звучит как самая опасная часть, — заметила Мина.
— Потому что тебе нельзя доверять бюджет, — ответил староста.
— Это клевета.
— Это бухгалтерский опыт прошлого года.
Класс снова засмеялся.
Староста поднял список.
— Итак. На материалы и связь с учсоветом — Химари и Ицуки. На оформление — Мина, Кондо, Сайто. На закупки — я, Такахаси и Накамура.
— Почему я? — спросил Такахаси с таким ленивым возмущением, будто его только что записали на принудительные работы.
— Потому что тебе нельзя доверять творчество, но можно доверять список и наличные.
— Это оскорбительно точный анализ.
— Зато рабочий, — сказала Химари.
Я покосился на неё.
С момента вчерашнего разговора и всей вчерашней школьной драмы это “Химари и Ицуки” перестало звучать как временное совпадение. И хуже всего было не то, что это замечал класс.
Хуже было, что я сам перестал внутренне дёргаться при каждом таком назначении.
Почти.
Соседка Химари по ряду — Кондо — перегнулась через парту и с улыбкой сказала:
— Ну конечно именно вы двое.
— Я начинаю ненавидеть эту фразу на физиологическом уровне, — пробормотал я.
— Поздно, — отозвалась Мина. — Теперь это уже часть школьного фольклора.
— Ты звучишь слишком довольной.
— Конечно. У нас фестиваль, слухи и разваливающийся класс. Это пик школьной жизни.
— У тебя очень странные критерии счастья.
— А у тебя очень скучные.
Я уже собирался ответить, но Химари положила ладонь на край моей парты и наклонилась чуть ближе.
— Ицуки.
— Что?
— Сейчас не ссорься с половиной класса заранее. Нам ещё с ними работать.
— Это звучит как плохая угроза.
— Это звучит как практическая необходимость.
И, к сожалению, она опять была права.
После уроков настоящий фестивальный хаос наконец вступил в силу.
Если утро было только прологом, то теперь школа официально начала жить по другим законам.
Классные комнаты открывались и закрывались без остановки. В коридоре двигали столы. Кто-то тащил рулоны ткани, кто-то спорил из-за списка материалов, кто-то с лицом будущего преступника искал ножницы “на пять минут”, а из соседнего класса уже доносился звук скотча, рвущегося с той особенной злостью, которая бывает только в школьной подготовке.
Мы с Химари оказались в кабинете старост и комитетов на втором этаже — временном перевалочном пункте между учсоветом, складом материалов и людьми, которые понятия не имели, зачем им вообще всё это нужно.
• На столе перед нами лежали:
• бланки для утверждения стендов,
список материалов, схема размещения в коридоре,
• две папки с объявлениями,
• и чья-то забытая пачка конфет, которая почему-то уже считалась частью системы.
— Так, — сказала Химари, быстро пролистывая бумаги. — Нам нужно отнести это в учсовет, потом забрать у Саки подтверждение по стендам, потом сверить список коробок со складом, а потом вернуть всё старосте до конца дня.
— То есть мы официально стали курьерами школьного абсурда.
— Нет. Мы его координируем.
— Это ещё хуже.
Химари быстро рассортировала листы на две стопки и протянула мне одну.
— Держи.
— Почему мне всегда достаётся то, что выглядит тяжелее?
— Потому что у тебя лицо надёжного человека.
— Это оскорбление.
— Но полезное.
Мы вышли в коридор и двинулись в сторону учсовета.
И вот тут я снова заметил то, что в последнее время начинало происходить слишком часто: в совместной работе с Химари не было обычной неловкости двух людей, которых “поставили вместе”.
Наоборот.
Она думала быстро — я успевал укладывать это в порядок.
Она ловила людей на ходу — я следил, чтобы ничего не потерялось.
Она разговаривала — я запоминал, что из этого реально важно.
Она брала темп — я держал структуру.
Это было раздражающе удобно.
Настолько удобно, что хотелось начать спорить с самим фактом происходящего.
— Ты сейчас снова слишком тихий, — сказала Химари, пока мы спускались по лестнице.
— Я думаю.
— Это видно.
— Почему все вокруг сегодня считают своим долгом комментировать мои мыслительные процессы?
— Потому что в такие моменты ты выглядишь так, будто пытаешься математически доказать бессмысленность чужого существования.
— Это не так.
— Жаль. Звучало впечатляюще.
У двери учсовета нас уже ждала Саки.
Она стояла с планшетом в руках и с выражением лица человека, который давно перестал удивляться школьной неорганизованности и теперь просто фиксирует её как природное явление.
— Вы быстро, — сказала она.
— Не благодарите, — отозвался я.
— Я и не собиралась.
Химари тихо рассмеялась и передала ей бумаги.
Саки пролистала их, кивнула и достала из папки несколько дополнительных листов.
— Добавьте это к своему списку. Ещё нужно проверить разметку у лестницы и решить, кто будет отвечать за утреннюю выкладку материалов в день фестиваля.
— Отлично, — сказал я. — Мне всегда хотелось, чтобы задач становилось больше прямо в процессе выполнения предыдущих.
Саки посмотрела на меня спокойно.
— Ты хорошо справляешься.
— Это тоже оскорбление.
— Нет. Это повод дать тебе ещё работу.
— Вот видите? Я был прав.
Химари, стоявшая рядом, прикрыла рот ладонью, скрывая смешок.
Саки перевела взгляд на неё.
— Кстати, Химари, ты сможешь ещё взять на себя связь с театральным кружком по времени репетиций?
Я почти физически почувствовал, как она собирается ответить автоматически.
Это уже стало заметно.
У неё менялось дыхание, чуть выпрямлялась спина, и в лице появлялось то самое выражение “да, конечно, раз надо”.
Но в этот раз я успел раньше.
— Нет, — сказал я. — Это мы не берём.
Слова вылетели так естественно, что я сам понял их только после того, как произнёс.
Мы.
Саки приподняла бровь.
Химари медленно повернула голову в мою сторону.
Я замер на полсекунды.
Потому что менять сказанное было уже поздно.
Саки перевела взгляд с меня на неё и обратно.
— Причина? — спросила она спокойно.
— Потому что это уже лишнее, — ответил я, стараясь говорить ровно. — У нас и так достаточно задач на сегодня. Если взять ещё и это, в итоге половину работы придётся переделывать завтра.
Это прозвучало достаточно делово, чтобы сработать.
Саки подумала, потом кивнула.
— Ладно. Тогда передам это кому-то другому.
Она сделала пометку в планшете и ушла обратно в кабинет, не особенно впечатлившись внутренней катастрофой, которая только что произошла у меня в голове.
В коридоре остались только мы с Химари.
Она по-прежнему смотрела на меня.
— Ну? — спросил я.
— Ты сейчас сказал “мы”.
— Это оговорка.
— Какая удобная.
— Не начинай.
Химари ещё несколько секунд молчала, потом отвела взгляд и совершенно неожиданно сказала:
— Спасибо.
И вот это прозвучало хуже любой её подколки.
Потому что было сказано слишком спокойно и слишком прямо, чтобы я мог притвориться, будто это просто часть обычного ритма.
— Не за что, — ответил я.
— Есть за что.
— Не развивай тему.
— Почему?
— Потому что я уже достаточно пострадал из-за одного местоимения.
Химари всё-таки рассмеялась.
И именно это спасло момент от полного внутреннего коллапса.
Мы спустились на первый этаж молча.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...