На следующее утро Химари выглядела так, будто весь вчерашний вечер просто не существовал.
Не в том смысле, что она стала особенно бодрой. И не в том, что снова сияла на весь класс так, как умела в свои лучшие дни.
Скорее наоборот — она сидела у окна на своём месте необычно спокойно, с открытым учебником перед собой и с тем выражением лица, которое любому постороннему показалось бы просто задумчивым. Волосы спадали на плечи мягче обычного, руки лежали на парте ровно, взгляд был направлен куда-то в сторону доски, но не цеплялся ни за что конкретное.
Со стороны это была самая обычная Химари.
Спокойная, красивая, собранная ученица в утреннем классе.
И, наверное, именно поэтому я сразу понял, что день будет плохим.
Потому что класс уже начал смотреть на неё иначе.
И на меня тоже.
Не открыто. Не настолько, чтобы можно было ткнуть пальцем в конкретного человека и сказать: “Вот, именно он сейчас опять что-то придумал про нас”. Школьные слухи почти никогда не работают так прямо. Сначала это просто чуть более долгий взгляд. Чуть более заметная пауза, когда вы вдвоём оказываетесь в одном кадре. Чуть более понятная усмешка человека, который якобы ничего не имеет в виду.
А потом внезапно оказывается, что полкласса уже живёт в той версии реальности, о которой тебе самому никто официально не сообщал.
Я поставил сумку на парту и постарался сделать вид, что не замечаю ничего.
Химари подняла глаза первой.
— Доброе утро, Ицуки.
— Доброе.
Она посмотрела на меня пару секунд и почти сразу поняла, что ответа в одну строку мне сегодня будет недостаточно.
— У тебя с утра лицо человека, который уже мысленно проиграл спор с миром.
— Это потому, что мир в последнее время играет нечестно.
— Очень расплывчатая жалоба.
— Зато универсальная.
С места через ряд раздался спокойный голос Такахаси:
— Нет, это как раз очень конкретная жалоба. Просто адресована не в ту сторону.
Я медленно посмотрел на него.
Он сидел, как обычно развалившись ровно настолько, чтобы это не выглядело как сознательное нарушение школьной дисциплины, и листал тетрадь с тем выражением лица, будто был случайным гостем в чужом ромкоме и уже давно всё понял раньше главных действующих лиц.
— Ты с утра слишком бодрый, — сказал я.
— Нет, — ответил он. — Я просто заранее наслаждаюсь катастрофой.
— Очень рад, что хоть кто-то здесь получает удовольствие.
— Не благодари.
Слева тихо хмыкнула Мина.
Вот и вторая проблема дня.
Она сидела у своей парты, подперев щёку рукой, и разглядывала нас с той ленивой заинтересованностью, которая всегда означала одно и то же: человек молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что выбирает самый удачный момент.
— Доброе утро, Ицуки-кун, — сказала она сладко до подозрительности.
— Не нравится мне твой тон.
— Какой ещё тон?
— Такой, будто ты уже придумала про меня что-то неприятное.
— Почему сразу придумала? — невинно спросила Мина. — Может, я просто наблюдательная.
— Это худший тип людей.
— А я думала, худший тип — это те, кто делают вид, будто у них ничего не происходит, хотя у них уже давно всё происходит.
Химари тихо выдохнула, не глядя на неё.
— Мина.
— Что? Я же пока ещё ничего конкретного не сказала.
— Это и настораживает сильнее всего, — заметил Такахаси.
Мина перевела взгляд на него и чуть улыбнулась.
— Ты мне нравишься всё больше.
— Меня это не радует, — ответил он так же спокойно.
Я сел на своё место и открыл тетрадь, хотя до звонка было ещё несколько минут и никакой реальной необходимости в этом не было.
Просто нужно было чем-то занять руки.
Химари заметила это сразу.
— Ты опять так делаешь, — сказала она.
— Что именно?
— Достаёшь учебник заранее, когда пытаешься сделать вид, что тебя ничего не волнует.
— Очень удобная теория.
— Я давно её проверила.
— На ком?
— На тебе.
Такахаси поднял голову.
— Она сейчас вообще сказала это с пугающей уверенностью.
— Спасибо за участие, — сказал я.
— Это не участие. Это протоколирование.
Химари на секунду прикрыла глаза, будто заранее устала от предстоящего дня, и только потом повернулась к окну.
— Ладно, — сказала она уже тише. — Давайте хотя бы до первого звонка переживём без вскрытия чужих психических состояний.
— Очень скромная просьба, — отозвался Такахаси.
— И, возможно, невозможная, — добавила Мина.
Я ничего не сказал.
Потому что, если честно, дело было уже не в них.
А в том, что они говорили вслух то, что и без того давило с самого утра: после вчерашнего тихого вечера, после прогулки, после её просьбы насчёт фестиваля возвращаться в обычную школьную дистанцию становилось всё сложнее. Не потому, что мы что-то сделали. И даже не потому, что кто-то точно что-то видел.
Просто сама атмосфера в классе уже начала складывать нас в одну картинку.
И это было намного опаснее любого одного конкретного слуха.
Первый урок прошёл относительно спокойно.
Во всяком случае, ничто не взорвалось, никто не сказал в лоб “вы двое что, встречаетесь?” и даже Мина вела себя подозрительно прилично, ограничившись двумя понимающими взглядами и одним коротким смешком, когда Химари без спроса взяла у меня ручку.
Но это спокойствие было плохим.
Из тех, в которых ты слишком ясно чувствуешь: день просто разгоняется.
К середине второго урока стало понятно, что мои ощущения не ошиблись.
Сразу после звонка староста поднялся со своего места и хлопнул ладонью по столу учителя.
— Ладно, — сказал он, пока класс нехотя затихал. — Поскольку до культурного фестиваля осталось меньше времени, чем нам всем хотелось бы, начнём распределять подготовку сейчас. Иначе в последний момент опять будет хаос, слёзы и коллективное чувство вины.
— Это звучит как ежегодная традиция, — пробормотал Такахаси.
— Это и есть ежегодная традиция, — сказал кто-то с задних парт.
Класс засмеялся.
Староста, не особенно впечатлённый этим уровнем поддержки, поднял лист с заметками.
— Значит так. Нужны люди на оформление, материалы, разметку, связь с учсоветом, репетиции, закупки, дежурства и ещё десяток вещей, которые я предпочёл бы не осознавать так рано утром.
— Очень вдохновляющая речь, — сказала Мина.
— Я реалист, — ответил староста. — Итак. На оформление стендов и плакатов — минимум трое.
Я сразу понял, что это плохо.
Не потому, что меня непременно должны были туда отправить.
А потому, что Химари уже едва заметно выпрямилась на своём месте.
Это было почти незаметное движение. Если бы я не наблюдал за ней в последнее время слишком внимательно, не заметил бы вообще. Но сейчас этот жест читался слишком ясно: она уже мысленно начала примерять на себя часть работы ещё до того, как кто-то успел попросить.
Очень плохой знак.
— Я могу... — начала Химари.
— Нет, — сказал я раньше, чем успел подумать.
Тишина в классе возникла мгновенно.
Настоящая. Та самая, которая длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы успеть мысленно проклясть всё на свете.
Химари медленно повернула голову в мою сторону.
Мина приподняла брови.
Такахаси отложил ручку.
Староста у доски замер с листом в руках.
Поздравляю. Я только что сделал именно то, что обещал себе не делать: привлёк к нам всё внимание класса одним словом.
— В каком смысле “нет”? — спокойно спросила Химари.
Спокойно — это было хуже всего.
Я выдохнул.
Отступать уже было поздно.
— В прямом, — сказал я. — Ты и так уже взяла на себя достаточно всего. Не надо ещё это.
Класс молчал.
И вот это молчание ощущалось почти физически.
Потому что теперь все уже не просто смотрели. Теперь все ещё и слушали.
Химари некоторое время ничего не говорила. Потом перевела взгляд на лист в руках старосты, потом снова на меня.
— Ицуки, — сказала она всё тем же ровным голосом, — я вообще-то ещё не договорила.
— Я догадываюсь, чем бы это закончилось.
— Какая впечатляющая самоуверенность.
— Это не самоуверенность. Это наблюдение.
— Очень удобно.
Такахаси негромко кашлянул в кулак, явно пряча смех или желание вмешаться. У Мины, напротив, было слишком внимательное лицо. Не довольное даже — скорее заинтересованное по-настоящему.
Староста всё ещё стоял с листом и выглядел так, будто внезапно оказался свидетелем сцены, в которой вообще не должен был участвовать.
— Ну... — осторожно начал он. — Если кто-то против, мы можем просто—
— Я не против, — сказала Химари.
Я посмотрел на неё.
Она не повышала голос, не спорила резко, не пыталась выставить всё в шутку. Именно поэтому каждое её слово звучало сейчас тяжелее обычного.
— Тогда в чём проблема? — спросила она, глядя на меня.
Это был плохой вопрос.
Потому что на него нельзя было ответить честно при всём классе.
Не сказать же: “Проблема в том, что вчера ты сама попросила не дать тебе снова согласиться на всё подряд, а теперь сидишь и делаешь именно это.”
Я чувствовал на себе слишком много взглядов.
— Проблема в том, — сказал я медленнее, чем обычно, — что ты в последние дни соглашаешься раньше, чем успеваешь подумать, действительно ли хочешь ещё и это.
В классе снова стало тихо.
И в этот раз тишина продержалась дольше.
Потому что это уже не звучало как обычная их ссора. И не как шутка. И не как безопасный обмен подколами.
Это звучало... слишком лично.
Химари тоже это поняла.
Я увидел по тому, как она на секунду отвела взгляд.
Мина опустила локоть с парты и наконец сказала вслух то, что, кажется, почувствовали уже все:
— О-о.
— Не начинай, — не глядя на неё, ответил я.
— Я вообще ещё ничего не сказала.
— В этом и проблема, — пробормотал Такахаси.
Староста неловко переступил с ноги на ногу.
— Ладно, — сказал он. — Тогда, может, на оформление пойдут... Мина, Кондо и Сайто? А материалы и связь с учсоветом... ну... Химари и Ицуки?
Весь класс будто решил, что это идеальное и совершенно естественное решение.
Потому что сразу же кто-то с задних парт бросил:
— Ну конечно именно их.
И раздался короткий смешок.
Не злой.
Именно поэтому особенно неприятный.
Я медленно закрыл глаза.
Судьба, видимо, окончательно потеряла ко мне всякое уважение.
Химари взяла ручку, покрутила её между пальцами и неожиданно спокойно сказала:
— Ладно. Пусть так.
Я посмотрел на неё.
Она не спорила.
Не смеялась.
Не отнекивалась.
Просто согласилась.
И это, пожалуй, было даже хуже, чем если бы она начала препираться со мной при всех.
Потому что теперь половина класса окончательно убедилась: между нами действительно есть что-то, о чём другим знать не положено.
А вторая половина, скорее всего, собиралась дойти до этого к большой перемене.
Следующие несколько минут после распределения ролей в классе были особенно неприятными.
Не потому что кто-то открыто смеялся.
Не потому что начались громкие шепотки.
И даже не потому что Мина смотрела на нас с таким выражением лица, будто ей только что выдали бесплатный билет на лучший школьный сериал сезона.
Хуже всего было другое.
Все слишком быстро приняли это как естественное.
Как будто стоило старосте сказать:
“Материалы и связь с учсоветом — Химари и Ицуки”,
и класс внутренне почти облегчённо кивнул: ну да, конечно, а кто ещё.
И это ощущалось как поражение.
Когда прозвенел звонок на перемену, шум поднялся почти сразу. Люди начали переговариваться громче, кто-то потянулся к дверям, кто-то развернулся к соседям, и общее напряжение распалось на десятки обычных школьных звуков.
Только вот для меня всё это обычным уже не было.
Я успел убрать тетрадь в сумку, когда рядом с партой остановился Такахаси.
Он ничего не говорил секунд пять.
Просто стоял, глядя на меня так, будто собирался сформулировать нечто особенно неприятное.
— Если ты сейчас скажешь “я же предупреждал”, я сделаю вид, что мы никогда не были знакомы, — сказал я.
— Нет, — ответил он. — Это было бы слишком мелочно.
— Какое великодушие.
— Я просто пытаюсь понять, — продолжил Такахаси, — ты осознанно решил устроить публичную сцену или это был рефлекс?
— Это не была сцена.
— Для тебя, может, и нет. Для класса — очень даже.
Я посмотрел на него.
Он говорил без насмешки. И именно поэтому слова цепляли сильнее.
— Ты видел, что она снова собиралась взять лишнее, — сказал он. — И влез раньше, чем успел подумать.
— Спасибо за разбор моего поведения в прямом эфире.
— Не благодари. Я ещё не закончил.
— Какое счастье.
Такахаси опёрся ладонью о край моей парты.
— Слушай внимательно. Я не говорю, что ты был неправ. Более того, в целом ты был подозрительно прав. Но есть нюанс.
— Какой?
— Ты сделал это при всём классе.
Я промолчал.
Потому что это и без него было очевидно.
Такахаси, чуть помедлив, продолжил:
— И вот это уже другой уровень. До этого вы с Химари были просто... странно синхронизированными. Мина что-то замечала, кто-то что-то додумывал, класс тихо варился в намёках. А сейчас ты при всех залез в область, куда обычный одноклассник не полез бы.
— Сильно хочется тебя за это ударить, — честно сказал я.
— Понимаю. Значит, формулировка точная.
Он выпрямился и сунул руки в карманы.
— Ты не просто заметил, что она перегружена. Ты уже ведёшь себя так, будто имеешь право её останавливать.
Эта фраза зависла между нами слишком надолго.
И я, к сожалению, не нашёл на неё быстрого ответа.
Не потому что Такахаси был абсолютно прав.
А потому что я не мог уверенно сказать, в чём именно он ошибся.
— Ты преувеличиваешь, — сказал я наконец.
— Возможно.
— Это не “возможно”. Это точно.
— Тогда почему у тебя лицо человека, которого только что поймали на чём-то неловком?
Я устало прикрыл глаза.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...