После утренней суеты и веселья в доме Линь настала тишина: к обеду гости разъехались, а сами барышни разошлись по своим покоям. Линь Дунци упросила Сун Танчай остаться в «Хуэйфэнжай» — видимо, чтобы продолжить задушевную беседу наедине.
Линь Дунсю, увидев это, недовольно фыркнула. Не говоря ни слова, она оперлась на руку своей служанки Ханьчжи и направилась прочь. Едва они вышли за пределы двора, как сзади раздался звонкий голос:
— Сестрица, подожди меня!
Линь Дунлин быстро приблизилась, запыхавшись от спешки, и тут же вцепилась в руку Дунсю, так ловко, что бедная Ханьчжи оказалась вытеснена в сторону.
Дунсю краем глаза скользнула по лицу сестры и, сжав губы, язвительно бросила:
— А ты-то чего убежала? Осталась бы там, в «Хуэйфэнжай» — столько веселья, столько шума!
Линь Дунлин улыбнулась во весь рот, глаза её блестели от искреннего презрения:
— Да чего там делать? Эта — всё время корчит из себя святую! Смотрит на всех свысока, держится так, будто она само воплощение благородства и скромности. Каждое слово — как из учебника по воспитанию девиц! Смотреть на это тошно.
Под «той» подразумевалась, конечно, Линь Дунци.
Дунсю с детства соперничала с ней — не проходило и дня, чтобы между ними не вспыхнуло очередное сражение за внимание родных, за первенство в доме, за право быть признанной «настоящей» наследницей. Хотя Дунсю всегда считала Дунлин поверхностной и недалёкой, сейчас, услышав эти слова, она невольно посмотрела на младшую сестру с лёгким одобрением. Её губы тронула едва заметная усмешка, и она тихо, почти шёпотом, с лукавым блеском в глазах произнесла:
— Выходит, у третьей сестрицы тоже проницательный взгляд? Пусть мы и не виделись несколько лет, а ты всего за несколько дней сумела разглядеть, кто здесь искренний, а кто лицемерит. Да уж, глаз у тебя, оказывается, зоркий!
Линь Дунлин гордо вскинула подбородок, и в её голосе зазвенела напускная уверенность:
— Ну конечно! Разве хоть один притворщик, хоть один лукавый бес сумеет скрыться от моего взгляда? Мои глаза — как зеркало: всё отражают, всё обнажают!
Затем нахмурилась, и в её тоне появилось уже настоящее раздражение:
— Вторая сестра, конечно, часто бывает заносчивой — это порой и вправду неприятно. Но по-настоящему тошнит от этой Цао Лихуань! Да кто она такая, в конце концов? Родство-то — что выцветшая нитка: ни цвета, ни прочности, еле держится! А она, несмотря ни на что, приползла сюда «навестить родных», да так и пристроилась — словно корни пустила! Словно навсегда тут решила остаться!
Свиду — вся из себя гордая, чуть ли не святая: «Ой, я же не беру месячного содержания от дома Линь!» Ага, не берёт она! Зато ест за наш счёт, пьёт за наш счёт, спит в наших покоях, одевается в платья, что шьются нашими портнихами, да ещё и духами нашими благоухает! И каждый день — новая просьба: то ей шёлка подай, то жемчуга найди, то особый чай завари...
А самое противное — она ещё и выделывается! Каждый день хвастается: «Эта кофточка мне стоила столько-то», «Эти туфли — целое состояние!» Будто мы все должны перед ней преклоняться за то, что она умеет тратить чужие деньги!
— Да уж, это точно! — подхватила Линь Дунсю, и в её голосе зазвучала ледяная насмешка. — Всё твердит, что она, мол, знаменитая поэтесса из Юйчжоу, что у неё уже целый сборник стихов — аж десятки произведений! Словно сама Ли Цинчжао!
Ли Цинчжао (1084–1151) — китайская поэтесса эпохи Северной Сун, одна из выдающихся авторов лирических песен.
Ли Цинчжао (1084–1151) — китайская поэтесса эпохи Северной Сун, одна из выдающихся авторов лирических песен.
Она презрительно фыркнула и продолжила, понизив голос до шёпота, но с такой язвительной интонацией, будто капала ядом:
— Только вот глянь-ка на неё: где там изящество, где благородство? Думает, что если обвешалась золотом, надела парчу да шелка — сразу стала настоящей барышней из знатного рода? Ха! Взгляни на её повадки — разве это осанка благородной девицы? Это же чистой воды деревенская клуша, да ещё и с характером рыночной бабы! А воображает, будто она красавица неотразимая!
В каждой фразе нахваливает себя — как петух перед зеркалом: «Вот сколько женихов сватались ко мне в Юйчоу!» — «Вот этот молодой талант прислал мне стихи!» — «А тот богач хотел выкупить для меня полгорода!»
Фу! Да разве порядочная девушка, воспитанная в приличном доме, станет болтать о женихах и сватовстве, да ещё и с таким самодовольством? Это же не просто неприлично — это самый настоящий позор!
Линь Дунлин расхохоталась — звонко, без стеснения, будто услышала самую смешную байку на свете:
— Да она же несёт такую чушь, что хоть уши затыкай! Весь дом это знает — от старшего управляющего до последней горничной! Ни один слуга не поверит её россказням, разве что она сама себя успокаивает!
Так, перебивая друг друга, смеясь и язвя, сёстры принялись обсуждать Цао Лихуань — каждая добавляла всё новые краски в эту уже и без того постыдную картину. И чем больше они говорили, тем теплее держались за руки, тем естественнее переходили от колкостей к единству, от насмешек — к совместному союзу. Казалось, за эти несколько минут они забыли давние дрязги и ссоры, будто впервые за долгое время нашли в словах друг друга отзвук и полное понимание.
У развилки дорожек, где им предстояло расстаться, Дунсю мягко кивнула сестре, и та, помахав рукой, скрылась за поворотом.
Как только фигура Линь Дунлин исчезла из виду, служанка Ханьчжи подошла ближе к своей госпоже и, глядя вслед уходящей фигуре, тихо, почти шёпотом, с лёгкой тревогой в голосе спросила:
— Госпожа... а что это с третьей барышней? Откуда вдруг такая дружелюбность? Ведь ещё вчера она и глядеть на вас не хотела, а сегодня — сама разговор завела, да ещё и с таким теплом... Неужто вправду решила с вами сблизиться? Или... за этим что-то скрывается?
Линь Дунсю презрительно фыркнула:
— Да разве бывает так, чтобы кто-то вдруг ни с того ни с сего стал милым и услужливым, если за этим не стоит корысть? «Беспричинная любезность» — это всегда коварство! Что она задумала? Да всё ясно как божий день!
Она слегка прищурилась, глядя вдаль, где скрылась фигура младшей сестры, и продолжила, уже с ледяной усмешкой:
— Она возомнила себя главной — ведь она настоящая двоюродная сестра Сун Танчай! Значит, по её мнению, именно с ней она должна быть ближе всего. А тут вдруг выскочка Линь Дунци — эта хитрая лисица — подбирается к Танчай, обвивает её словами, как шёлковой нитью, да так ловко, что та сама остаётся в «Хуэйфэнжай»! И всё — планы Дунлин рухнули, как карточный домик.
Вот она и побежала ко мне, как загнанная лиса к ловчей собаке: мол, давай объединимся против общего врага! Думает, я не вижу, что у неё на уме? Ха! Особенно когда появился молодой господин Сун... Её глаза так и засветились зелёным огнём — будто у волчицы, увидевшей добычу! Даже лицо переменилось: от зависти, от жадности, от желания заполучить то, что, по её мнению, должно было бы принадлежать ей одной.
Ханьчжи, поддерживая Линь Дунсю под руку, медленно вела её по извилистой дорожке сада. Голос её был тихим, но в нём слышалась искренняя забота — та, что рождается не от долга служанки, а от сердечной привязанности.
— Госпожа... ведь господин Сун и вправду — само совершенство! Осанка благородная, черты лица — будто вырезаны мастером из нефрита, да ещё и учёность у него, и ум, и положение... Такой муж — мечта любой благородной девицы. Да и вам он подходит, как две половинки одного драгоценного браслета: вы — столь же умны, горды и прекрасны.
— Но... — она помедлила, осторожно подбирая слова, — третья барышня — его родная двоюродная сестра. А вы... вы хоть и связаны с семьёй Сун, но всё же они вам не кровная родня, а только дальняя. Эта их кровная близость — как невидимая стена для остальных: она всегда будет между вами, а ей давать преимущество в глазах самого господина Суна и его родных. И даже если он сейчас не замечает её, со временем эта связь может всё решить...
— И ещё... — Ханьчжи понизила голос до едва слышного шёпота, — нельзя забывать и про вторую барышню. Она хоть и холодна, как зимний камень, но умеет добиваться своего. Если уж она положила глаз на кого-то — не отступит. А уж если почувствует, что вы тоже интересуетесь господином Суном... Ох, госпожа, придётся вам быть настороже!
Линь Дунсю усмехнулась — холодно, с лёгким презрением, будто говорила о чём-то давно предрешённом:
— Вторая сестра? Да разве она хоть на миг всерьёз задумывалась о Сунь Кэ? Она ведь рождена от законной супруги — а та мечтает лишь об одном: выдать дочь в самый знатный дом, где имена великих предков устанешь считать, а слуг больше, чем листьев в нашем саду! Разве согласится она отдать своё сокровище в семью, что пребывает в таком упадке? Если бы Дунци и вправду хотела замуж за Сунь Кэ, давно бы уже всё устроила — ни единого шанса бы не упустила. Но она бездействует. Потому что такая брачная партия — ниже её достоинства.
— И не только тётушка о таком браке для дочери мечтает, — продолжала Линь Дунсю, медленно перебирая пальцами кисточку своего пояса, — вторая тётка — мать Дунлин — точно такого же мнения. Говорят, второй дядя (Линь Чжанминь) уже приглядел сына своего друга в столице: молодой человек из семьи с боевыми заслугами, дом — знатный и крепкий как скала, связи — даже при императорском дворе имеются. Так что мечты нашей третьей сестрицы... — она покачала головой с едва заметной жалостью, — скорее всего, так и останутся мечтами. Рассыплются, как пепел на ветру.
Она остановилась на мгновение, взглянув вдаль, где за стенами сада начинался шум большого мира.
— А теперь посмотрим правде в глаза: каково ныне положение дома Сун? Глава семьи умер, оставив после себя вдову и дочь с сыном. Да ещё и откололись они от старшего рода — живут сами по себе, без поддержки, без корней. Пускай даже господин Сун — душа честолюбивая, умом блестящий, трудолюбивый... но пока он всего лишь «сюйцай» — простой учёный без чина. Даже если завтра получит степень цзюйжэня, даже если сдаст императорский экзамен... чтобы поднять род с колен, чтобы вернуть былую славу — ему понадобится не меньше десяти лет. А может, и двадцать.
— А к тому времени... — она чуть улыбнулась, — все мои сестрицы уже будут давно замужем — кто за генералом, кто за министром, а кто и за принцем. Никто не станет ждать..
Ханьчжи обеспокоенно нахмурилась:
— Госпожа... но если дом Сун в таком положении, то разве это подходящая партия для вас?
Линь Дунсю резко обернулась к ней — глаза её вдруг загорелись, будто в них вспыхнул скрытый до сих пор огонь.
— Наоборот! Именно такой дом — самый лучший для меня!
Она заговорила быстро, страстно, с такой убеждённостью, что даже голос дрогнул:
— В семье Сун нет толпы родни, нет сварливых тётушек и завистливых невесток — только вдова-мать да сын. Сун Танчай не считаю, она уйдёт в семью мужа. А тётушка Сун — женщина кроткая, мягкая, как весенний шёлк: никогда не станет давить на невестку, не станет мучить придирками. Да и поговорка гласит: «Даже худой верблюд больше живой лошади!» Пусть внешне их дом и кажется угасшим, но кто знает, какие сокровища хранятся под этой скромной крышей? У них ведь немало земель, угодий, документов на имения — всё это приносит доход, пускай и не такой большой. А ещё у них есть несколько лавок в столице!
瘦死的骆驼比马大 - букв. худой верблюд больше лошади, обр. в знач. обедневший аристократ - все равно аристократ.
瘦死的骆驼比马大 - букв. худой верблюд больше лошади, обр. в знач. обедневший аристократ - все равно аристократ.
Она замолчала на миг, словно собираясь с духом, а затем, с ещё большим жаром, продолжила:
— А сам господин Сун... он умён, честолюбив, надёжен. Он не из тех, кто прячется за тенью предков, — он сам строит свою судьбу! Такой мужчина — дороже сотни бездельников из знатных домов, которые умеют лишь щеголять роскошными одеждами да сыпать пустыми словами!
С каждым словом её щёки всё больше румянились, а пальцы сами собой сжались в кулачки. Перед внутренним взором вновь возник образ Сун Кэ — его изящная осанка, благородные черты лица, тёплый, но уверенный взгляд... И от этого видения сердце её забилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
Ханьчжи вздохнула, глядя на свою госпожу с глубокой тревогой:
— Если всё так, как вы говорите, госпожа, тогда вам пора бы уже и намекнуть об этом отцу с матерью. Ведь время не ждёт... Ах, жаль только, что ваша родная мать так боится малейшей бури! Иначе она могла бы хоть немного вас поддержать, вступиться за вас перед первой госпожой Цинь. Может, тогда и свадьба давно бы состоялась, и не пришлось бы вам, такой умной и достойной, до сих пор томиться без жениха в столь зрелом возрасте...
Линь Дунсю ласково похлопала служанку по руке — жест был нежным, но в нём чувствовалась горечь.
— Да, так и есть.. — тихо сказала она, опустив глаза. — Матушка совсем сломалась после всего, что ей устроила первая госпожа. Теперь она даже вздохнуть боится — и ни за что не осмелится заговорить о моей судьбе. А у меня нет брата, нет по настоящему родного мужчины в доме, кто мог бы встать за меня, защитить мои интересы перед отцом...
В её голосе прозвучала тоска — глубокая, как трещина в фарфоре: снаружи всё целое, а внутри — боль, что накапливалась годами.
Дело в том, что старшая дочь первой ветви, Линь Дунвань, и второй сын, Линь Цзиньсюань, были родными братом и сестрой — их мать, наложница Инь, когда-то служила старшей горничной при господине Линь Чжанчжэне, и стала его тунфан. Позже ей «открыли лицо» — то есть официально взяли в наложницы,дав ей небольшое положение в доме.
В те ранние годы законная жена Линь Чжанчжэна, госпожа Цинь, была женщиной вспыльчивой и властной: чуть что — загоралась как огонь, и начинались ссоры с мужем, громкие, яростные, порой до слёз. А наложница Инь, напротив, была кроткой, нежной, говорила тихим голосом, знала, как утешить супруга, как рассеять его тревогу. Да и годы, проведённые рядом с ним ещё до того, как она стала его наложницей, создали между ними ту самую тонкую, почти неразрывную связь, которую не разорвать ни законам, ни обычаям. Неудивительно, что Линь Чжанчжэнь стал отдавать ей предпочтение — дарил ей всю свою ласку, внимание и доверие.
Но какой бы вспыльчивой ни была госпожа Цинь — она была умна. Со временем она поняла: гнев и скандалы лишь отталкивают мужа, а не удерживают его. Постепенно она обуздала свой пылкий нрав, стала сдержаннее, осмотрительнее. К тому же её родня была очень влиятельной: благодаря поддержке со стороны дома Цинь, Линь Чжанчжэнь добился немалых успехов по службе. А когда госпожа Цинь начала проявлять к нему заботу, уважение и даже щедрость — включая и наложниц, — муж по-новому взглянул на неё.
Он вдруг осознал: его законная супруга — женщина не только высокого происхождения, но и широкого ума, дальновидная, умеющая выстраивать связи, вести дела и поддерживать честь рода. Такие качества редко встретишь среди тех, кто с детства привык лишь угождать, кланяться и угадывать чужие желания. С того времени сердце Линь Чжанчжэня снова потянулось к жене — и уже окончательно.
Постепенно наложница Инь стала терять расположение мужа. В душе она, конечно, не могла с этим смириться — ведь когда-то именно её ласка и преданность были для Линь Чжанчжэня утешением в трудные дни. Обида точила её изнутри, и, хоть она и была тихой по натуре, всё же попыталась бороться — тайком, исподволь, пуская в ход те немногие уловки, какие только и доступны женщине без власти и поддержки.
Но госпожа Цинь оказалась не простой соперницей — она была стратегом. С одной стороны, она укрепляла свою позицию рядом с мужем: проявляла мудрость в словах, заботу в делах, такт в обращении с роднёй и слугами. С другой — наносила точечные удары по самой наложнице Инь. Два-три раза она поступила с ней жёстко, решительно, обрушившись как гром среди ясного неба: раз обвинила в краже, потом устроила выволочку из-за «непочтительного поведения», и каждый раз заставляла прилюдно извиняться перед всей семьёй, стоя на коленях.
Наложница Инь, несмотря на всю боль и горечь, в глубине души оставалась женщиной простой, даже наивной — не созданной для сложных интриг, подобных дворцовым. После этих ударов она словно сникла: страх проник в самые её кости, и всякая мысль о сопротивлении исчезла. С тех пор она только кланялась, только шептала «да, госпожа», «как прикажете, госпожа» — и больше ни на что не осмеливалась.
А вскоре после этого начальник Линь Чжанчжэня преподнёс ему в подарок новую наложницу — красавицу по фамилии Бао. Некоторое время Линь Чжанчжэнь действительно увлекался ею: её изящество, юность, игривость будоражили его. Но страсть быстро угасла — как искра на ветру. От этой связи родилась лишь одна дочь — Линь Дунсю. А потом наложница Бао словно растворилась в стенах дома: никто не замечал её, никто не вспоминал. Линь Чжанчжэнь перестал обращать на неё внимание — а вместе с тем и к её дочери стал равнодушен, редко спрашивал о ней, не интересовался её успехами или заботами.
Зато пять лет назад случилось чудо: госпожа Цинь, уже в зрелом возрасте, словно старая жемчужница, вдруг подарила мужу сына! Мальчика назвали Линь Цзиньюань.
Линь Чжанчжэнь был вне себя от радости — ведь это был не просто ребёнок, а ещё один наследник, продолжатель рода, опора в старости! Он буквально осыпал жену благодарностями, уважением и нежностью. С того дня его почтение к супруге стало ещё глубже, почти благоговейным: она не только дала ему сына в годы, когда он уже и не надеялся на такое, но и сохранила достоинство дома, умело управляя всем хозяйством. Теперь он видел в ней не просто супругу, а свою опору, свою верную помощницу, мудрость и сердце всего рода Линь.
Когда мать сильна — и дети под её крылом живут спокойно.
Линь Дунци, облачённая в аккуратное платье из синего шёлка — не новое, но и не заношенное, с лёгким блеском благородной ткани, — сидела за низким столиком, склонившись над листом бумаги. Её пальцы, тонкие и грациозные, выводили на нём узоры для вышивки — цветы сливы, вьющиеся лианы, лёгкие завитки облаков. Напротив неё, за тем же столиком, Сун Таньчай шила парчовый мешочек для благовоний: игла то и дело мелькала между её пальцами, будто живая птичка.
Иногда девушки перебрасывались словами — тихими, задушевными, как шелест шёлка:
— А этот узор... помнишь, мы видели такой на занавесках в храме Гуаньинь?
— Да, только там лепестки были чуть шире...
В это время служанка Та Ша вошла, держа в руках поднос с чашей горячего чая, и мягко сказала:
— Барышни, отдохните немного. Вы уже столько времени сидите склонившись, без передышки.
Линь Дунци, не отрываясь от рисунка, тихо ответила:
— Пока не устали.
Затем, чуть приподняв бровь, кивнула в сторону шкафа:
— Та Ша, принеси-ка коробку со сладостями.
Служанка быстро сходила и вскоре вернулась с изящной шкатулкой из чёрного сандалового дерева, инкрустированной перламутром и украшенной восемью символами удачи. Линь Дунци бережно придвинула её к Сун Таньчай и, тепло улыбаясь, сказала:
— Вот, попробуй новинки: сливочные миндальные конфеты и карамелизированные грецкие орехи. Только сегодня прислали из лавки на Западной улице — свежайшие!
Сун Таньчай взяла пальцами кусочек сладости и положила в рот. Вкус был нежный — сливочный, с лёгкой горчинкой миндаля..
Линь Дунци между тем взяла в руки тот самый мешочек, что шила Таньчай, и с восхищением повертела его в пальцах. Вышивка была изумительной: тончайшие шелковые нити, будто живые, образовывали узор из цветущих пионов, обвитых золотистыми лианами. Каждый стежок — точный, чистый, без единой ошибки.
— Ах, сестрица, — с восхищением в голосе воскликнула Линь Дунци, — у тебя просто золотые руки! Да не просто золотые — божественные! Вот только интересно, кому же выпадет такое счастье — заполучить тебя в жёны?
Сун Таньчай мгновенно вспыхнула — от подбородка до самых кончиков ушей. Она опустила глаза, пальцы её замерли на игле, и голос вышел еле слышный, робкий:
— Сестра... что ты такое говоришь!..
Линь Дунци лишь мягко рассмеялась, и в её смехе не было ни насмешки, ни кокетства — только искренняя забота:
— Ну чего же стесняться? Здесь ведь только мы вдвоём, никто не подслушает. Скажи мне по секрету: в какой дом тебе бы хотелось? Какого мужа? Я потом передам матушке — она уж точно поможет всё устроить как следует.
Таньчай всё ещё молчала, уткнувшись в работу, а щёки её пылали, словно закат над озером. Видя это, Линь Дунци осторожно, как бы между прочим, добавила:
— Хотя... конечно, сначала должен жениться старший брат. Без этого тебе и вправду рано думать о свадьбе. А господин Сун уже не так молод — пора бы ему и обзавестись семьёй... Не правда ли?
Сун Таньчай вздохнула, слегка покачав головой:
— Матушка и сама давно хочет устроить брату свадьбу. Уже несколько семей посмотрела — все, говорит, достойные: девушки из хороших домов, воспитанные, приданое порядочное. Но брат ни одну не одобрил. Говорит: «Пока не сдам экзамены и не получу чин, жениться не стану». А ещё добавляет: «Подожду ещё несколько лет — ничего страшного, что позже заведу семью». Мама, конечно, сначала настаивала, но потом махнула рукой: раз он так решил — пусть будет по-его.
Линь Дунци кивнула, улыбаясь с одобрением:
— Вот это правильно! Так и должно быть. Ведь в доме у него всё равно есть служанки — кто за ним присмотрит, и днем и ночью. А настоящую жену — ту, что станет хозяйкой дома, матерью его детей — стоит выбирать не спеша, а обдуманно, когда он уже утвердится в жизни.
Она сделала паузу, будто вспоминая, и добавила, как бы между прочим:
— Вот мой старший брат, например... Перед свадьбой у него тоже было две прикроватыне служанки. Заботливые, аккуратные — всё в доме держали в порядке, исполняли любую его прихоть, ублажали по ночам. Всё было очень... удобно.
Про себя же она тихо подумала, но не произнесла вслух:
«Хотя перед свадьбой обеих продали сводне».
Сун Таньчай покачала головой, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть:
— Раньше у брата была одна служанка — звали её Хунсюй. Она была... совсем не такая, как остальные. Умная, тихая, знала, как ему угодить, даже не спрашивая. Он был к ней очень привязан. Но год назад она внезапно заболела — и умерла...
Мама после этого хотела отдать ему свою собственную горничную: мол, девочка надёжная, красивая, послушная, и ручки золотые. А он только отмахнулся: «Нет, — сказал, — в следующем году весенние экзамены. Всё должно быть подчинено учёбе и карьере. Не могу отвлекаться».
Линь Дунци слушала внимательно, с виду рассеянно кивая, но внутри уже всё складывалось в чёткую картину. Вот оно — то, что ей было нужно: в доме Сун нет ни одной служанки-тунфан, ни одной женщины, которая могла бы с ней соперничать. Брат Таньчай сосредоточен на службе, сердце его свободно — или, по крайней мере, не занято.
Вполне довольная, она мягко перевела разговор дальше, будто бы из простого любопытства:
— А как же ваши родные в провинции? Часто навещаете?
— А ваша тётушка по отцу ещё живёт в старом поместье?
— Слышала, у вас там прекрасный сад — цветут ли там пионы весной?
Таньчай, словно ничего не подозревая, отвечала охотно, с той доверчивой открытостью, что свойственна добродушным натурам. И так они сидели долго — одна спрашивала, другая рассказывала, чай остывал в чашках, а за окном медленно клонился к закату день.
После ужина Сун Таньчай вышла прогуляться к озеру, опершись на руку своей доверенной служанки Цзюаньхуа. Вечер был тихий, лунный свет мягко ложился на водную гладь, а вокруг не было ни души — только шелест камышей да далёкий звон колокольчиков с конюшен.
Убедившись, что поблизости никого нет, Цзюаньхуа не удержалась и с лёгким упрёком в голосе сказала:
— Госпожа, ну как же вы так?.. Сегодня ведь столько всего рассказали барышне Линь! И про родных, и про домашние дела... Да ещё и про то, есть ли у господина Суна близкие служанки или нет — разве это прилично обсуждать? Это же не просто пустая болтовня за чаем — это самые сокровенные семейные тайны!
Она понизила голос, будто боясь, что даже ветер может донести их слова до чужих ушей:
— Как можно такое говорить посторонней? Ведь Линь Дунци — хоть и приятная девушка, но всё равно чужая! А вдруг она кому-то проболтается? Или, чего доброго, перескажет другим барышням? Что тогда? О вас начнут судачить: «Вот, мол, Сун Таньчай вовсю болтает про мужские постельные дела!» — а вам потом и шагу из дома будет не сделать! Разве достойно такое поведение благородной девицы из порядочного дома?
Сун Таньчай слегка прикрыла глаза и устало потерла переносицу, будто отгоняя головную боль — не от болезни, а от тяжести мыслей.
— Не бойся, — сказала она тихо, но с неожиданной твёрдостью. — Я говорила всё это нарочно.
Она замолчала на мгновение, глядя вдаль, где лунный свет рябил на воде, словно рассыпанные жемчужины.
— Брат мой — человек выдающийся: и умом блещет, и внешностью не обделён, да и душа у него честная, благородная. В прежние времена, когда наш род был в силе, посватайся он к законной дочери первой ветви Линь — никто не счёл бы это дерзостью, а скорее справедливостью. Но теперь... теперь дом Сун угасает, как свеча на ветру. И потому каждое слово, каждый шаг требуют расчёта.
Она повернулась к служанке, и в её взгляде мелькнула та зрелость, что редко встречается у девушек её возраста:
— Брат сам не раз говорил: «Из всех барышень Линь только вторая — Дунсю — хоть немного добра и разумна. Старайся с ней сблизиться». А я, присматриваясь, давно заметила: и сама Дунци, кажется, не прочь... Так что я просто дала ей понять, что в нашем доме нет других женщин, что сердце брата свободно. Разве это грех? Это не сплетня — это сигнал ей.
Цзюаньхуа слушала, широко раскрыв глаза, и постепенно её тревога сменилась одобрением. Она кивала всё энергичнее, будто вдруг увидела всю глубину замысла своей госпожи.
И тогда, уже в полном согласии, хозяйка и служанка двинулись дальше вдоль озера — их силуэты мягко растворились в вечерней дымке, оставив за собой лишь шорох шёлковых юбок и тихий плеск воды у берега..

Комментарии

Загрузка...