Откуда им было знать, что Тяньмин прошел через суровую мясорубку более десяти лет высшего политического просвещения в Китае своей прошлой жизни. Разве мог его уровень осознанности быть низким после такого?
Откуда им было знать, что Тяньмин прошел через суровую мясорубку более десяти лет высшего политического просвещения в Китае своей прошлой жизни. Разве мог его уровень осознанности быть низким после такого?
Откровения Саказуки словно прорвали незримую плотину. Слово за слово, и остальные тоже начали делиться сокровенным. Драгон неспешно рассказывал, как с самых малых лет Гарп вколачивал в его голову мысль о службе в Морском Дозоре. Но, по правде говоря, он никогда не задавался вопросом: в чем заключается именно его Справедливость? Казалось, он натянул эту форму лишь для того, чтобы пройти по маршруту, заранее проложенному отцом. И только сейчас, когда слова Тяньмина эхом отозвались в пещере, что-то смутное, но невероятно могучее пустило робкие корни в его душе — словно сухое семя, наконец-то нашедшее почву.
Откровения Саказуки словно прорвали незримую плотину. Слово за слово, и остальные тоже начали делиться сокровенным. Драгон неспешно рассказывал, как с самых малых лет Гарп вколачивал в его голову мысль о службе в Морском Дозоре. Но, по правде говоря, он никогда не задавался вопросом: в чем заключается именно его Справедливость? Казалось, он натянул эту форму лишь для того, чтобы пройти по маршруту, заранее проложенному отцом. И только сейчас, когда слова Тяньмина эхом отозвались в пещере, что-то смутное, но невероятно могучее пустило робкие корни в его душе — словно сухое семя, наконец-то нашедшее почву.
Манки Д. Драгон замолчал, пристально разглядывая сидящего напротив юношу. Тени от пламени причудливо ложились на лицо Тяньмина, делая его черты то резкими, то мягкими. С тех самых минут пламенной речи в сердце Драгона поселилось будоражащее чувство — он не мог разгадать Тяньмина, но при этом ощущал к нему странную привязанность. Ему упорно казалось, что когда-то в прошлом он уже встречал кого-то, до боли похожего на этого парня.
Манки Д. Драгон замолчал, пристально разглядывая сидящего напротив юношу. Тени от пламени причудливо ложились на лицо Тяньмина, делая его черты то резкими, то мягкими. С тех самых минут пламенной речи в сердце Драгона поселилось будоражащее чувство — он не мог разгадать Тяньмина, но при этом ощущал к нему странную привязанность. Ему упорно казалось, что когда-то в прошлом он уже встречал кого-то, до боли похожего на этого парня.
«Странно... кто же это был?» — силился вспомнить Драгон.
«Странно... кто же это был?» — силился вспомнить Драгон.
Но его размышления прервал тягучий, насмешливый голос Борсалино. Вздрогнув, Драгон вынырнул из воспоминаний и перевел взгляд на обладателя желтых очков.
Но его размышления прервал тягучий, насмешливый голос Борсалино. Вздрогнув, Драгон вынырнул из воспоминаний и перевел взгляд на обладателя желтых очков.
— Ну, а я... я с малых лет был сиротой, — Борсалино, всё так же расслабленно привалившись к камню, лениво чеканил слова. — Жил в непролазной нищете. Приходилось подрываться задолго до рассвета, чтобы выйти в море с рыбаками... А потом торчать на рынке до самого заката, пытаясь сбыть улов. Ночью же, при свете тусклой лампы, я пытался хоть немного читать.
— Ну, а я... я с малых лет был сиротой, — Борсалино, всё так же расслабленно привалившись к камню, лениво чеканил слова. — Жил в непролазной нищете. Приходилось подрываться задолго до рассвета, чтобы выйти в море с рыбаками... А потом торчать на рынке до самого заката, пытаясь сбыть улов. Ночью же, при свете тусклой лампы, я пытался хоть немного читать.
Он небрежно поправил темные очки, и его глаза превратились в лукавые щелочки:
Он небрежно поправил темные очки, и его глаза превратились в лукавые щелочки:
— А когда подался в Морской Дозор, я вообще не парился о высоких материях. Рассудил просто: пойду на госслужбу, обеспечу себе железную кормушку. Главное — больше не ломать голову над тем, что пожрать и во что одеться. Жить легко и без напряга — вот и весь предел мечтаний.
— А когда подался в Морской Дозор, я вообще не парился о высоких материях. Рассудил просто: пойду на госслужбу, обеспечу себе железную кормушку. Главное — больше не ломать голову над тем, что пожрать и во что одеться. Жить легко и без напряга — вот и весь предел мечтаний.
Борсалино сделал короткую паузу, бросив мимолетный, изучающий взгляд на профиль Тяньмина.
Борсалино сделал короткую паузу, бросив мимолетный, изучающий взгляд на профиль Тяньмина.
— Знаешь, послушал я тут твою проповедь о Справедливости... — Он криво усмехнулся, балансируя на грани едкой самоиронии и искреннего веселья. — И скажу честно: стелешь ты просто отпадно. Тебе бы в лекторы пойти с таким талантом.
— Знаешь, послушал я тут твою проповедь о Справедливости... — Он криво усмехнулся, балансируя на грани едкой самоиронии и искреннего веселья. — И скажу честно: стелешь ты просто отпадно. Тебе бы в лекторы пойти с таким талантом.
Внимание всей троицы немедленно скрестилось на виновнике торжества.
Внимание всей троицы немедленно скрестилось на виновнике торжества.
— Теперь твоя очередь.
— Теперь твоя очередь.
Тяньмин чуть улыбнулся — легко, невесомо, словно ветерок едва коснулся водной глади. Он пожал плечами, отвечая с нарочитой беспечностью:
Тяньмин чуть улыбнулся — легко, невесомо, словно ветерок едва коснулся водной глади. Он пожал плечами, отвечая с нарочитой беспечностью:
— Да мне особо и рассказывать нечего. С детства рос без родителей. Моя единственная старшая сестра пропала без вести. Потом выучился на врача, а следом загремел в Дозор. Вот и вся история.
— Да мне особо и рассказывать нечего. С детства рос без родителей. Моя единственная старшая сестра пропала без вести. Потом выучился на врача, а следом загремел в Дозор. Вот и вся история.
Несмотря на широкую, беспечную ухмылку, прилипшую к его лицу, товарищи словно заглянули сквозь физическую оболочку. И там, в самой глубине его души, они разглядели тонкий, пронзительный след щемящего одиночества.
Несмотря на широкую, беспечную ухмылку, прилипшую к его лицу, товарищи словно заглянули сквозь физическую оболочку. И там, в самой глубине его души, они разглядели тонкий, пронзительный след щемящего одиночества.
Перебрасываясь словами, они не заметили, как ночь перевалила за экватор. Костер медленно угасал, оставляя после себя лишь багрово мерцающие угли. Четверо парней, не сговариваясь, повалились на жесткую землю. Под бледным светом луны и звезд, пробивавшимся сквозь жерло пещеры, они один за другим провалились в сон.
Перебрасываясь словами, они не заметили, как ночь перевалила за экватор. Костер медленно угасал, оставляя после себя лишь багрово мерцающие угли. Четверо парней, не сговариваясь, повалились на жесткую землю. Под бледным светом луны и звезд, пробивавшимся сквозь жерло пещеры, они один за другим провалились в сон.
Тогда никто из них даже помыслить не мог, что этот, казалось бы, случайный ночной треп у костра, спустя много лет кардинально изменит судьбы людей, перевернет ход событий и до основания сотрясет само течение грядущей эпохи.
Тогда никто из них даже помыслить не мог, что этот, казалось бы, случайный ночной треп у костра, спустя много лет кардинально изменит судьбы людей, перевернет ход событий и до основания сотрясет само течение грядущей эпохи.
Видимо, слова, произнесенные в эту ночь, всколыхнули слишком много погребенных воспоминаний... Тяньмин со вздохом сел и обернулся к спящим товарищам. Лишь Манки Д. Драгон пускал слюни, беззаботно и раскатисто похрапывая. Зато Саказуки мучительно хмурился во сне, а губы Борсалино превратились в суровую, сжатую линию. Даже провалившись в небытие, эти двое не могли сбросить с себя чудовищный груз прошлого.
Видимо, слова, произнесенные в эту ночь, всколыхнули слишком много погребенных воспоминаний... Тяньмин со вздохом сел и обернулся к спящим товарищам. Лишь Манки Д. Драгон пускал слюни, беззаботно и раскатисто похрапывая. Зато Саказуки мучительно хмурился во сне, а губы Борсалино превратились в суровую, сжатую линию. Даже провалившись в небытие, эти двое не могли сбросить с себя чудовищный груз прошлого.
— Твою мать, что за поганый мир... — Кадык Тяньмина нервно дернулся, когда он еле слышно выплюнул ругательство. — Люди просто хотят спокойно жить, а вместо этого получают бесконечный кошмар...
— Твою мать, что за поганый мир... — Кадык Тяньмина нервно дернулся, когда он еле слышно выплюнул ругательство. — Люди просто хотят спокойно жить, а вместо этого получают бесконечный кошмар...
В этот миг на него накатила тоска по дому. По его прошлой жизни — мирной, стабильной, пусть и с легким привкусом одиночества. «Вот бы забрать этих трех идиотов туда, в мой безопасный мир...» — мелькнула шальная мысль.
В этот миг на него накатила тоска по дому. По его прошлой жизни — мирной, стабильной, пусть и с легким привкусом одиночества. «Вот бы забрать этих трех идиотов туда, в мой безопасный мир...» — мелькнула шальная мысль.
Если честно, смотря аниме, Тяньмин всегда терпеть не мог Акаину, считая его одержимым фанатиком, готовым ради своих идеалов сжечь весь мир дотла. Но теперь, услышав всё из первых уст... Окажись он на месте Саказуки, переживи он весь этот ад — смог бы он поручиться, что не стал бы еще более беспощадным чудовищем? Он — врач. Он может исцелить зияющую рану на теле. Но как залечить истерзанную в клочья душу? Юноша уставился на свою ладонь, над которой слабо замерцали крошечные золотистые звездочки, проваливаясь в пучину полуночной меланхолии.
Если честно, смотря аниме, Тяньмин всегда терпеть не мог Акаину, считая его одержимым фанатиком, готовым ради своих идеалов сжечь весь мир дотла. Но теперь, услышав всё из первых уст... Окажись он на месте Саказуки, переживи он весь этот ад — смог бы он поручиться, что не стал бы еще более беспощадным чудовищем? Он — врач. Он может исцелить зияющую рану на теле. Но как залечить истерзанную в клочья душу? Юноша уставился на свою ладонь, над которой слабо замерцали крошечные золотистые звездочки, проваливаясь в пучину полуночной меланхолии.
Спустя мгновение пещера показалась ему невыносимо тесной, воздух стал удушливым. Бесшумно, словно призрак, Тяньмин поднялся на ноги и вышел наружу.
Спустя мгновение пещера показалась ему невыносимо тесной, воздух стал удушливым. Бесшумно, словно призрак, Тяньмин поднялся на ноги и вышел наружу.
Внешний мир купался в безупречном, кристальном лунном свете, что ложился на макушки деревьев и океанскую гладь подобно серебряной вуали. Ночной бриз принес с собой соленую сырость. В горле встал комок, а в груди глухо бились мрачные эмоции, грозя прорваться наружу. Сам не понимая почему, юноша медленно поднял руку, окутанную кружащимися золотыми искрами, и потянулся к огромному диску луны. Его пальцы полусогнулись, будто он пытался поймать этот призрачный свет в ладонь, наивно надеясь ощутить его прохладное прикосновение.
Внешний мир купался в безупречном, кристальном лунном свете, что ложился на макушки деревьев и океанскую гладь подобно серебряной вуали. Ночной бриз принес с собой соленую сырость. В горле встал комок, а в груди глухо бились мрачные эмоции, грозя прорваться наружу. Сам не понимая почему, юноша медленно поднял руку, окутанную кружащимися золотыми искрами, и потянулся к огромному диску луны. Его пальцы полусогнулись, будто он пытался поймать этот призрачный свет в ладонь, наивно надеясь ощутить его прохладное прикосновение.
И тут из глубин памяти вынырнули слова старого мастера из прошлой жизни, которые тот повторял с завидным упрямством:
И тут из глубин памяти вынырнули слова старого мастера из прошлой жизни, которые тот повторял с завидным упрямством:
«Истинный врач должен исцелять не только телесные недуги, но и врачевать израненные души своих пациентов...»
«Истинный врач должен исцелять не только телесные недуги, но и врачевать израненные души своих пациентов...»
Тяньмин завороженно смотрел на ночное светило, а его губы сами собой шептали:
Тяньмин завороженно смотрел на ночное светило, а его губы сами собой шептали:
— Врачевать души...
— Врачевать души...
Внезапно он почувствовал, как его сознание перешагнуло невидимую черту, погружаясь в странный транс. Лунный свет безмолвно струился с небес, полевые цветы мягко качались в такт дыханию ветра, а на их лепестках дрожала серебристая роса. Тяжелая, давящая свинцом тоска, что душила его секунду назад, растворилась без остатка. Внутри разлился безграничный, прозрачный покой.
Внезапно он почувствовал, как его сознание перешагнуло невидимую черту, погружаясь в странный транс. Лунный свет безмолвно струился с небес, полевые цветы мягко качались в такт дыханию ветра, а на их лепестках дрожала серебристая роса. Тяжелая, давящая свинцом тоска, что душила его секунду назад, растворилась без остатка. Внутри разлился безграничный, прозрачный покой.
Юноша медленно опустил протянутую к луне руку и замер. Привычные искры золотой энергии исчезли. На их месте расцвело совершенно иное, глубокое лазурное сияние. Если прежний золотой свет олицетворял собой чистую жизненную силу, то это мягкое голубое мерцание излучало бесконечную нежность, способную проникать в самые сокровенные уголки человеческой души.
Юноша медленно опустил протянутую к луне руку и замер. Привычные искры золотой энергии исчезли. На их месте расцвело совершенно иное, глубокое лазурное сияние. Если прежний золотой свет олицетворял собой чистую жизненную силу, то это мягкое голубое мерцание излучало бесконечную нежность, способную проникать в самые сокровенные уголки человеческой души.
Тяньмин застыл в ступоре, но уже через миг его спокойствие смыло цунами безудержного восторга.
Тяньмин застыл в ступоре, но уже через миг его спокойствие смыло цунами безудержного восторга.
— Я... моя сила эволюционировала?! — выдохнул он. — Голубой лунный свет, способность успокаивать и исцелять разум... Твою ж мать! Да это же вылитый Ультрамен Космос!
— Я... моя сила эволюционировала?! — выдохнул он. — Голубой лунный свет, способность успокаивать и исцелять разум... Твою ж мать! Да это же вылитый Ультрамен Космос!

Комментарии

Загрузка...